Ранняя юность. Пятнадцать лет.
Лето московское; тишь… прохлада…
В душу струится старинный свет
Первопрестольного града.
Скверы у Храма Спасителя… Даль…
И издалёка — серебряной речью
Мерно несёт родную печаль
Кованый благовест Замоскворечья.
По переулочкам узким брожу:
Там разноцветно пестрят пятиглавия,
Там, у высоких амвонов, слежу
Теплящиеся огни православия.
В смутных мечтах о добре и зле,
Долго внимаю рассеянным сердцем
Древней, полупонятной хвале
Великомученикам и страстотерпцам.
И, упований ни с кем не деля,
Вижу: над гребнем зелёного ската
Тихо слетают с зубцов Кремля
Лебеди розовые заката.
Бархатен, мягок уличный шум…
В старых притворах — ладан, стихиры…
Это впивает крепнущий ум
Вечную правду о Солнце мира;
Это — душа, на восходе лет,
Ещё целокупная, как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.
Сильная баба, по нынешним временам, должна всячески шифровать свою сильность и могучесть. И вовсе не потому, что это не женственно и малопривлекательно. Как раз наоборот. Сильная баба, которой все нипочем, очень интересна огромной прослойке «временно испытывающих трудности» граждан в штанах.
Поэтому, если ты баба сильная и в холодильнике у тебя лежит курочка, а под столом в ведерке стоит картошечка, если у тебя есть постоянная работа и она позволяет тебе не ходить в заштопанных чулках и стоптанных туфлях, то, миленькая моя, держи руки в (тепле) карманах. Или за спиной. Ни в коем случае никто не должен догадаться, что эти руки свободны и они сильнее Боливара. Купи себе наручники, в конце-концов, чай не прозябаешь.
Иначе не успеешь очами моргнуть, как в эти руки прыгнет человеческая особь в штанах и начнет по младенчески искать грудь и совсем не за тем, что вы подумали, охальники, а только лишь в целях насыщения.
Вцепится всеми лапками, потом придется пять хирургов с ятаганами вызывать и вырубать вместе с грудью, ибо прорастает этот гриб чага сразу корнями до позвоночника и обвивает лианами от макушки до хвоста.
Он будет плакать на твоей груди, размазывая слезки по чумазым щечкам, рассказывая какой он несчастный сиротина, жертва (режима, обстоятельств, завистников). Он потрясет тебя осведомленностью в мировых политических процессах, экономике и народной медицине. Но почему-то с такими познаниями он годами не может оплатить коммуналку в доставшейся от родителей квартире и сделать там ремонт. Да даже на работу он не может ходить, потому, что он прирожденный руководитель и бизнес-аналитик, а никто этого так и не понял к сорока его годам и предлагают всё не ключевые должности (сволочи же, ну).
Поэтому, баба, хватай свои избы и Боливара, набивай руки всем, что есть поблизости и мчи во весь опор в закат, подальше от этого недоразумения. Ты, баба, лучше в Турцию пять раз за год поезжай, или раз на Сейшелы красиво вылети. Можешь жертвовать детям Германии, а можешь накупить именных кирпичей на строительство храма, на все стены разом. Можешь даже пластику сделать хорошую, ты только не корми всяких хитрых мудаков, баба, ладно? Не для этого Господь тебе силушку богатырскую дал, совсем не для того.
(Моим боевым подругам посвящается).
Глупый говорит о том, что не знает.
Умный о том, что знает, молчит.
У порядочных в голове чаще всего беспорядок.
Деньги любят спорт.
Безоблачно небо. Полуденный зной.
Далекое светлое детство…
Колышется знамя над старой горой,
Великих свершений наследство.
А там, на вершине — огромный дворец,
Вздымающий белые плечи.
Ликующе лето и молод отец,
Торжественны громкие речи.
И песнею горна вздыхает простор,
Дрожащий от детского шума.
Свободны дороги, немыслим раздор,
И радостна чистая дума.
Пустое виденье. Фантом неживой.
Какой-то родной отголосок.
Свинцовое небо над старой горой
И грязь тротуаров из досок.
А там — гипермаркет, безликая сеть
В потоках безумной рекламы.
Успех и богатство — незримая плеть,
Дарящая жуткие шрамы.
Сирены и ругань, проклятья и злость
Под глянец фальшивых улыбок.
Ненужное быдло и белая кость,
Как символы древних ошибок.
Несметные толпы, бездонный товар,
Раздолье богатых фантазий.
А в сущности — тот же поганый базар,
Окраина всех безобразий.
Удачные сделки, сезон распродаж
Морали былых идеалов.
Бесцельных покупок запойный кураж
Под звоны хрустальных бокалов.
Мещанство и пошлость, порядок и гнет,
Предтечи больного сознанья,
В котором любой неоплаченный счет
Не вызовет чувств состраданья.
Но сгинет однажды припадочный бред,
Развеется смог наважденья.
И скверна несносных торгашеских бед
Покинет остовы творенья.
Поднимется ветер, сметающий пыль
Разрушенных бирж и компаний.
Откроется людям печальная быль
Неравенства, фальши, страданий.
И словно из давних несбыточных грез
В сиянии чистого неба
Покажутся стены с мозаикой звезд
В спиралях вселенского бега.
Горячее солнце, лазурная ширь,
Блестящие сталью флагштоки.
Великий, широкий и ласковый мир,
Прошедший лихие уроки.
На ясной вершине — огромный дворец,
Восставший могучим колоссом.
Как духа познания хрупкий венец,
Как вызов грядущим вопросам.
И новая жизнь озаряет простор,
Наполненный радостным летом.
И знамя трепещет над свежестью гор,
Объятое солнечным светом…
— Шарик, как тебе новые серии про Простоквашино?
— Знаешь, Матроскин, если твою корову подключить к компьютеру, а потом, нажимая на пробел, начнут выдаивать из нее молоко, оно станет вкуснее и ароматнее?
— Нет, конечно.
— А если дядю Печкина заставить запускать дрон «Почты России», письма быстрее придут к адресату?
— Конечно, нет.
— А если папу дяди Федора переименовать с Дмитрия в Павла, а его маме будет пофиг, это нормально?
— То есть ты Шарик полностью не приемлишь новый сюжет от Союзмультфильма?
— Да мне и старые были не очень. Заставили меня там за зайцем гоняться и в шапку Печкина стрелять из дробовика. А я ведь Шопенгауэра вечерами перечитываю. Старогреческий знаю пару слов. В «Волшебной флейте» Моцарта Папагено пел в нашем клубе.
— То есть ты, Шарик, интеллектуал.
— А то. «Да, скифы мы, да азиаты мы. С раскосыми и жадными глазами»!
В тюрьме ответственные люди,
А на свободе только без
Нет легкий путей. Есть легкие решения по их преодолению.
Дурак дорого дорогу уложил. Долго ли дорога будет жить?!.
Неспокоен ветер сердца,
Устремлённый к суете.
Только та немилосердна —
Надо ей во всем успеть.
Мало радоваться утру.
Взгляду. Слову. Тишине.
Мало вынянчить фактуру
На изменчивой стене.
Мало снов, туманов, неги…
Рек, околиц, площадей…
Всё яснее привкус меди
И суровей — Пощади!
Боже… память… время, где ты?
Унеси меня назад.
Я ещё не всё изведал,
Не ухожен райский сад.
Не осмыслено пространство.
И дороги. И дела.
Не воскликнуто: - Прекрасно!
Не подчеркнуто: — О, да!
Встрепенется ветер страстью,
Затрепещут паруса
Звонко-алые. По счастью
Синь отравит небеса.
Страны дивные приснятся.
Бесконечный шведский стол.
И умение казаться,
И умение — на сто!
От порога скатерть в поле.
Слезы вызреют в кулак…
Нет.
Ошибся.
Исступлённо
Что-то, где-то, как-то так…
рваные души не клеятся клеем.
чувства не ведают чуждых доктрин.
знай — зарубцевавшееся прочнее.
нечего жечь, где уже — пустыри…
если же, где-то, внутри, ещё шепчет
голос надежды и тянется плоть,
произнеси это вслух, будет легче.
надо с души своей лёд отколоть.
то, что однажды, уже отболело,
больше не держит желания нить.
правду сказать ведь — обычное дело,
легче гораздо, чем бросить курить.
хочешь — взлетим в мир блаженной нирваны.
хочешь — друг в друга нырнём, как в бездну…
хочешь, бетон головой протараню…
если захочешь, снова исчезну…
— Желаю Вам жить в интересное время.
— Это благословение или проклятие?
Под горою - реки,
Над обрывом — храмы.
Просветлели лики,
Стушевались шрамы.
Кроткие монахи
Зажигали свечи,
Уходили страхи.
Замолкали речи.
И молились люди,
Скинув на пол тоги.
И смирялись судьи.
Мир вершили строгий.
Вновь еду. Впереди, рядом с водителем, чтобы был виден путь. Иногда понарошку вблизи контрольных пунктов пристегиваю ремни безопасности, не выпуская из рук счастливый билет. За окном проносится поздняя весна вместе с бесконечными дорожными знаками ограничения скорости и крутых поворотов.