Акбар Мухаммад Саид
Годы пролетели быстро бурною рекой,
Я их не заметил скорый бег.
Хоть иду я осторожно медленной тропой,
Половины жизни пройден век.
Сединою серебряной осветив виски,
Будто начертили жизни путь.
Волосы темнее ночи стали вдруг седы,
Но в глазах моих всё та же суть.
Пр-пв.
Где же вы мои друзья, где девченки у костра.
Всех собрать хочу я вас, лунной ночью на горах.
Чтоб гитары нежный звук, создавал в кругу уют.
И чтоб снова как тогда, пели песни до утра.
*
Я душой своею молод и характер добр,
Раздаю улыбки всем кругом.
Не по нраву в людях холод, весел я и бодр,
Я делюсь надеждой и теплом.
Приходите к нам на праздник, тут мы рады всем,
И делитесь радостью своей.
Приглашаем в Понедельник, в город без проблем,
Приводите к нам своих друзей.
Ну почему так в жизни повелось,
Что женщина всегда, за всё в ответе?
В любом грехе с нее же, с первой спрос,
Порой так вздорны обвиненья эти.
Мужчина женщину тогда боготворит,
Когда она во многом потакает,
А поперек пойдет — ее же обвинит
И с Евиных времен грехи ей сосчитает.
Мужчины войны затевают — кто виной?
Кто заставляет их друг с другом насмерть биться?
Всё из-за женщины, ответит вам любой,
Шерше ля фам — как говорится…
В грехе любовном и она и он,
И всё же женщина такая и сякая…
А он, бедняга, просто соблазнен,
Как тот Адам из солнечного рая.
Да и о чём тут можно говорить,
Когда мы, женщины, друг друга обвиняем,
Всегда готовые мужчинам всё простить,
Соперницу же со свету сживаем…
Так было и так будет, се ля ви…
И вряд ли что изменится когда-то,
Хоть тысячу достоинств назови, —
В тысяче первом будешь виновата!
предчувствую.
апрель мне вскроет вены,
и всё зальет солёной влагой чувств:
во мне уже, такие перемены —
полна безумств!
и взгляд — не скромен,
взгляд — клинок, взгляд — вызов,
угадываю сразу ваш порыв.
предчувствую.
апрель мне вскроет вены,
и будет — взрыв!
Звук «Камуфляжа», терпкий чай,
Капель с небес под сон тревожный
Ну здравствуй, здравствуй и прощай,
Мой счастья миг неосторожный.
Мой полихромный турмалин,
Загадка дерзкого кристалла
Под шум прибоя всех «Марин»
Опять «наверх меня свистала».
Я от тебя опять бегу
Но помню лишь тебя одну
Фальшборту быть на берегу,
Как якорем по сердца дну.
Действие просходит в Подмосковье в многоквартирном доме советской постройки.
Ночь прошла в беспокойной муке от удушающей жары при всех открытых окнах. Будучи в полном здравии, уснул только под утро, обливаясь потом, укрытый лишь тонкой простынёй.
— Какой на дворе месяц?
— Ну ты, Михалыч, заливаешь! У вас в Подмосковье таких дней лишь пара наберётся в июле … и то раз в 5 лет. Июль этот месяц!
— А вот и не июль нихрена, а апрель! И будет такая духота аж до майских праздников, пора чертенята из ЖКХ отопление не отключат!
Всё обязательно исполнится,
Переболеет, отболит.
Какое облако над звонницей
Невероятное парит.
И мы дурацкие, нелепые,
Глядим наверх, разинув рты,
На старом снимке — словно слеплены
Из юности и красоты.
Такие, в сущности, не взрослые,
(Обнять и плакать, боже мой),
Смешные, дерзкие, несносные,
Что нас бы за руку домой
Вести и по углам растаскивать,
И обязательно учить,
Что надо быть добрей и ласковей,
Что надо ближнего любить.
Так говорила моя бабушка,
Хранитель детства моего.
Теперь небесные оладушки
Печёт, незнамо для кого.
Однажды нам и не припомнится,
Как много вложено любви.
Лишь это облако над звонницей —
Оно твоё,
Лови, лови…
Хрустальной люстрою на солнце
Горит береза поутру,
А искры прыгают в оконце
Как радостные кенгуру.
Ну что же вы, располагайтесь,
Вот вам и кресло и кровать,
Но гости, весело толкаясь,
По чашкам начали скакать.
И показалось, что услышал
Я легкий чистый перезвон,
А за окном, немного выше,
Береза откликалась в тон.
И в белом облаке над крышей
Пел нежный ангел в унисон.
В толпе индивидуальность незаметна.
Семейная обязанность порой — благотворительность.
Красота не так радуется, если ей никто не наслаждается.
Я всегда не мог понять, ну, почему с женщинами так трудно спорить? Вроде, знаешь, что прав на сто процентов, но всегда твоя правота натыкается на их странную, но вполне титановую логику и ласковый взгляд.
Вёзу тёщу на дачу. Едем, мило беседуем, остановились на светофоре, ждём. Вдруг на перекрёстке происходит скрежет тормозов, перерастающий в лобовой удар. Две покорёженные легковушки разметались и замерли. И все это в десяти метрах от нас (забегая вперёд, сообщаю, что водители живы, но обе машины в утиль).
Тёща повернулась ко мне и говорит:
— Ну, ты видел? Вот же сволочь! Скотина просто. Ну как можно быть таким уродом? Ехал человек, ехал, никого не трогал, а этот — бах, и все! Разбил ему машину, а может, даже покалечил. Вот же скотина! Просто зла не хватает.
Признаюсь, я хоть и больше тридцати лет за рулем, но вот так, сходу не успел заметить и определить, кто там был прав, кто виноват и кто вообще на какой цвет выскочил на перекресток? А моя милая тёща, которая вообще не водитель и даже не велосипедист, тут же всё поняла. Удивительно.
Она не унималась:
— До конца жизни посадить урода, чтобы знал, как таранить невинных людей. Пусть там, в тюрьме, правила дорожного движения изучает. Сволочь!
Я поборол удивление и спросил:
— А, кто сволочь-то?
Тёща глянула на меня как на маленького мальчика и раздраженно ответила:
— То есть, как — кто? Понятно же, что кто-то из этих двоих. Кто же ещё???
Ему казалось, что он приз, награда, что каждая им насладиться будет рада. Он мнил, что пользуется популярностью у дам, радуются ему тут и там …
Ох, не завидуйте мужчины мужикам
, которых женщины пускают по рукам…
Слушай, время, коль ты ещё не пролетело,
Дай спокойно пожить, сделай доброе дело.
Дай спокойно пожить, не терзай и не мучай,
Дай немного побыть молодой и везучей,
Дай пройтись по земле энергичной походкой,
Пусть же станет отныне счастливой находкой
Каждый день твой. И пусть смотрят нежно и ясно
На меня небеса. Ну скажи, что согласно…
Трёхмерность пространства для человека — это длительность жизни, глубина мысли и широта взглядов.
А в главе, которую Пушкин исключил из окончательной редакции, знаменателен диалог между Марьей Ивановной и Гриневым, когда оба оказываются в плену у Швабрина:
«— Полно, Петр Андреич! Не губите за меня и себя и родителей. Выпустите меня. Швабрин меня послушает!
— Ни за что, — закричал я с сердцем. — Знаете ли вы, что вас ожидает?
— Бесчестия я не переживу, — отвечала она спокойно».
А когда попытка освободиться заканчивается неудачей, раненый изменник Швабрин издает точно такой же приказ, что и верный присяге Зурин (носящий в этой главе фамилию Гринев):
«— Вешать его… и всех… кроме ее…»
Женщина у Пушкина — главная военная добыча и самое беззащитное на войне существо