1
Напрасно обо мне ты слёзы льёшь.
Я прошлый день. Тоски твоей не стою.
Прости меня за маленькую ложь!
Забудь меня! Оставь меня в покое!
Я частью был фантазии твоей,
Придуманным тобою персонажем,
Одним из тех безумных миражей,
Которые реальной жизни краше,
Которые так хочется принять
За сладкую всамделишную правду.
И я мечтал казаться им под стать —
Быть не собой, а принцем из баллады,
Твоей, увы, несбыточной мечтой,
Лирическим героем нереальным
И как актёр увлёкшийся игрой,
Забыл, что это было театральной,
Прекраснейшей из сыгранных ролей.
Я просто слишком сильно вжился в образ.
А в мире грёз твоих, твоих теней
Мне слышен был реальной жизни голос.
Прости меня! Не смог, не устоял,
Не доиграл своей красивой роли.
А настоящий я — не идеал,
Но лишь ещё одна причина боли.
2
Я оставил тебе только память
О тоскливых и пасмурных днях
И о чувствах что могут лишь ранить
Словно битые стёкла звеня.
Я хотел быть галантным и нежным
Воплощеньем фантазий твоих
И любимым тобою конечно.
Мне казалось что нам на двоих
Хватит только одной бурной страсти,
Не любви, а заманчивых грёз.
В дивной сказке твоей важной частью
Быть пытался упорно, всерьёз.
Словно пламя меня привлекала
Та реальность, что ты создала.
В ней конечно я был идеалом,
Персонажем любовных баллад.
Но увы, есть реальность другая —
Серых будней холодный поток.
Я старался, как ты, жить играя,
Но плохой оказался игрок.
Оказалось что мне не по силам
Мир иллюзий твоих сохранить.
Не сумел стать тем самым, любимым,
С кем всю жизнь ты хотела прожить.
3
Я от тебя сейчас уйду.
Прости, принцесса!
Ты так похожа на звезду
С высот небесных,
На героиню из легенд
И на богиню
И на моих фантазий бред,
Но нет в помине
Того прекрасного меня —
Из сказки принца.
Я этот облик смог принять
Меняя лица.
Лишь притворился, но не стал
Твоим героем.
Прости, но я не идеал,
Я недостоин.
Не тот кто должен быть с тобой.
Я не романтик.
Актёр увлёкшийся игрой
Совсем не кстати.
Ты напоследок загляни
Под эту маску!
Такой как есть, я без брони
И смыты краски.
Под маской только пустота
С оттенком скуки.
Увы, не я твоя мечта.
Нас ждёт разлука.
4
Не плачь! Не горюй от разлуки.
Я не твой и не стану твоим.
Извини за надежды и муки!
Мне хотелось казаться другим.
Мне хотелось казаться героем
Из загадочных сказочных грёз.
И я сам себе верил порою
И считал будто это всерьёз.
Ты придумала образ красивый.
На себя я примерял его.
В жизнь твою словно в море с обрыва
Прыгнул смело, не зная того,
Что совсем не моя здесь стихия.
Я не выдержал этих штормов.
Есть на свете герои другие.
Мне не место в стране ярких снов.
5
Отпускаю тебя. Уходи!
Милый мой, ты мне больше не нужен.
Показалось на миг что светил
Мне твой образ в открытую душу.
Ну, а ты оказался как все —
Всё таким же холодным и серым.
Рвётся сердце на сотню частей.
Умирают надежда и вера.
Не осталось на свете мужчин.
Я шута принимала за принца.
Под завесой фальшивых личин
Умудрилось ничтожество скрыться.
Впрочем если ты вовсе никто —
Плод моих же безумных фантазий,
Лишь актёр и бездарный притом,
Как же ты в этот образ залазил?
Как ты смог стать героем на час,
Так что не было тени сомненья,
Что всё это не фарс на показ
И не часть моего сновиденья?
6
Я дала тебе свободу,
Разорвала чувства нить.
Ты теперь случайный кто-то
В жизнь зашедший погостить,
Проходивший просто мимо,
Влезший в форточку души.
Не для кражи. Для экстрима.
Без отмычек ловкой лжи.
Ты зашёл чтоб поиграться
Но неважный был игрок.
Получалось лишь казаться.
Только выиграть не мог.
Не способен жить ты чувством,
Плавать в омуте страстей.
У тебя же в сердце пусто.
Нет фантазий и идей.
Просто выучил сценарий
И сыграл чужую роль.
Позабыв что был бездарен,
Сам решил, что ты король,
Но как был остался пешкой.
Ну, а пешек всех в расход.
Всё! Проваливай! Не мешкай!
Я не плачу! Всё пройдёт.
7
Я придумаю тебя словно заново.
Будешь ты, мой милый мальчик, как новенький.
Ты не знаешь про свою участь главного.
Я мечтала об актёре дешёвеньком.
Раз все принцы то женаты, то замужем,
А герои дефицитны и дороги,
Для души моей пушисто оранжевой
Я создала яркий образ готовенький.
Всё что было до сих пор — репетиция.
Роль сложна была и ты быстро выдохся.
Доведу же я её до кондиции
И внесу в сценарий свой твои минусы.
Убирайся с глаз долой! До свидания.
Отдохнуть тебе даю аж до пятницы.
Только помни и готовься заранее!
Эта роль тебе уж точно понравится.
Станешь ты теперь не принцем, а монстриком
Не из доброй сказки, а из ужастика.
А охотится ты будешь за тортиком,
Но окажется что тортик из пластика.
А потом я появлюсь как спасение
С самодельным пирогом и печением.
Суть всё та же. Я сменила значения.
Роль твоя теперь смешнее и менее.
Буду я в своём романе за главную.
Ты же будешь мне лишь только подыгрывать.
Это я то сумасбродка и странная?
Да пошёл бы ты… домой репетировать!
…Дома все тоже наладилось. Ольга Борисовна даже находила определенное удобство в одиночестве — супружеская кровать была в полном ее распоряжении, подушки сложены высокой горкой, шторы почти не раздвигались — вдова страдала светобоязнью, предпочитая полумрак. Покойный же супруг любил яркий, брызжущий из окон свет, решительно раздвигал не только занавески, но и тюль, открывал форточку. Ольга Борисовна закупорила, зашторила окна, не застилала постель и подолгу возлежала на подушках, наслаждаясь простором и полумраком спальни.
Мария Васильевна радовалась ремиссии, удивительной, просто поразительной, восхищалась силой воли своей подопечной, которая заставляла себя гулять, делала гимнастику по методу Алексеевой. Ольга Борисовна облачалась в черный гимнастический купальник и черные же колготки и прыгала, скакала, совершала махи ногами, изображала просыпающийся цветок или гарцующую лошадь. Мария Васильевна считала, что ходьба по парку в достаточно быстром темпе куда полезнее странных, весьма неуклюжих танцев, но Ольга Борисовна верила в свои этюды.
— Машенька, разве вы не помните? Во времена нашей молодости алексеевская гимнастика была очень в моде. Она еще называлась гимнастикой Дома ученых. А открыла это направление сама Айседора Дункан! Это чарующая, удивительная, магическая красота свободного танца, разве вы не видите? Попробуйте! Это нужно прочувствовать! — убеждала ее Ольга Борисовна, хлопая в ладоши и прохаживаясь по коридору шагом «полечка».
— Не знаю, как скакала Дункан, но от ваших прыжков, Ольга Борисовна, так звенит хрусталь в шкафу, что скоро перебьется, — позволяла себе пошутить Мария Васильевна, глядя на то, как новоявленная «Айседора» выделывает замысловатые па ногами, отдаленно напоминающие танцы сиртаки и казачок одновременно.
Впрочем, Мария Васильевна считала, что любая физическая нагрузка, пусть и в таком виде, пойдет на пользу…
Наши смелость, уверенность и сила духа — вот основные творцы прекрасного будущего!
Каково это идти в темноту и знать что ты погибнешь там? Они знали это и шли умирать. На кону было слишком много чтобы оставаться в живых. Ночь приближалась. Стремительно. Слишком быстро. Даже не успеть для пламенной речи. — Братья! Сомкнуть щиты! Первая волна тьмы укутала Ангелов. Их вера была столь сильна что первая волна просто разбилась об светящиеся щиты веры. Впрочем их тут же укутала вторая. Архангел вел свое несокрушимое войско. Мириады нечисти раскаивались, и каждый получал прощение. — Нас не сломить! — Уж тебя то я сломлю точно ответил Хашмедай. Он был там тогда. В его когтистых крыльях была прекрасная девушка. Она погибнет если ты не склонишься предомной. Я помолюсь за ее душу тихо ответил Ангел. Ну чтож… Посмотрим. Девушка тихо вскрикнула от нажатия длиных когтей. С шеи заструилась теплая кровь. Страшный крик пронзил тьму. Так кричал ангел. От крика их предводителя многие потеряли веру. Щиты тускли и угасали. И вот АльХазим уже жадно рвал душу первого Ангела торопливо поглощая. Отчаяние в темноте. Первый не выдержал. Взрастив в руках мечи из огня он отступил от милосердия. Его свет погас. И он стал частью тьмы. Тело его пожрала ночь и ночь смотрела из глаз его. Брат! Даже после смерти ты останешься нашим братом. Мертвый Ангел брел среди бесконечных легионов нечести. Хашмедай праздновал. Архангел склонился пред ним. И щит его погас. Войско дрогнуло. И вот среди них вышел тот кто обличал. Тот кто предсказал всем гибель, но и сам при этом не отступил. И речи его угасили щит на нем. Но зажгли на других. Безумная ересь во тьме. Если Ты бросил меня то я не брошу тебя. Прощу Твое предательство. Обниму Тебя в час когда Ты отвернешься от меня. И слова эти дали Свет и Веру. И вот грудь Ангела пронзили. Щит Веры угас от Ереси. Фанатик, презрительно процедил Хашмедай. Отче, прости и не отринь меня. Так было нужно. Встреть меня у врат своих… Ангел был мертв. Вспышка света выжгла скверну на многие расстояния. И вот оставшиеся сплотились и брели в ночи. Во тьме. В бесконечном отчаянии ночи сияя как звезды дарующие прощение. И многие люди в ту бесконечную ночь должны были выбрать. Выбирали неправильно многие. Звезды гасли. Одна за другой. И вот последний отдал жизнь чтобы дать весть на небо. Он погиб не зная что победил. Сто Ангелов уничтожило войско ада. И когда пришел Архангел дабы закончить начатое, он воткнул меч в землю и отколол кусок ада. И вознамерился уничтожить его. Такого же древнего и вечного как Создатель. Но услышал тихий шепот. Не надо. Даже он заслуживает прощение. Ты бесконечно прав Отец. Тихо ответил ангел
Ошибается тот, кто считает, что время расставит всё по своим местам. Расставляет по местам вовсе не время, а… либо трудолюбие, либо упорство, либо беспечность, связи в конце концов, его Величество случай, а также факты и события, которые от нас не зависят.
— Олечка, надо поспать.
— Мария Васильевна, вы сегодня пересолили капусту. Нельзя потреблять так много соли, это вредно. Женя не любит соленое. В следующий раз кладите меньше.
— Хорошо, Ольга Борисовна, хорошо…
Когда со дня смерти отца минул год, Лиза вновь появилась на пороге родительского дома.
— Лиза? — удивилась Ольга Борисовна. — Ты как здесь?
Она была приветлива. За этот год она, можно сказать, оправилась от смерти супруга, смогла отпустить от себя Марию Васильевну, которая считала подобное восстановление практически чудом. Да, были специалисты, препараты, грамотно подобранное лечение, но все равно чудо. Мария Васильевна проведывала Ольгу Борисовну не менее трех раз в неделю — заходила, мерила давление, разговаривала, оценивала состояние. Ольга Борисовна начала немного преподавать — сыграли свою роль связи и авторитет мужа, и вдове дали вести группу. В работе она была пунктуальна, требовательна, сосредоточенна, но дальняя память по-прежнему превалировала над ближней. Ольга Борисовна прекрасно читала лекции, но не могла вспомнить, как сегодня добралась до института — на троллейбусе или на автобусе. Еще одним побочным эффектом стало то, что она совершенно не помнила лиц студентов. На экзаменах и зачетах относилась ко всем одинаково — ставила по ответу, «автоматов» не признавала, посещение занятий не учитывала…
Я живу в социуме, но иногда хочется жить в вакууме.
Девушка, пришедшая домой с праздника, пыталась открыть дверь не ключом, а своей подвеской-ключиком…
— Да, все хорошо, Ольга Борисовна. Надо сейчас поесть. Ужин.
— Время ужина? Неужели? Я будто недавно завтракала. Маша, а как урну закладывать надо? Опять людей звать? Это такой специальный ритуал или можно обойтись своими силами? Я ничего, совершенно ничего про это не знаю, не смыслю. Всегда боялась кладбищ. Когда на похороны звали, отказывалась, да и не было у меня кого хоронить… Как вы думаете, Машенька, а Лиза приедет на закладку урны, боже, какое странное выражение — «закладка урны». Я правильно говорю? Или ей опять будет совершенно невозможно? Странное, странное словосочетание — «совершенно невозможно», никак не могу его осмыслить. Как может быть «совершенно невозможно», будто бывает несовершенно возможно. Как же у меня болит голова. Все время болит голова. И слабость. Откуда такая слабость? Маша, а давай выйдем на прогулку! Запланируем заранее, я настроюсь и заставлю себя. Мне нужно себя заставлять. Ты, как врач, должна меня понять. Прямо на завтра и запланируем. И не давай мне спуску. Договорились? Хорошо. Только мне покою не дает это отпевание. Мне кажется, оно все-таки недействительно, ведь я доподлинно не знаю, был ли крещен Женя. Я думала над этим, и мне кажется, что нет, не был. Тогда все зря, он вроде как не имел права. Да? Так получается? И мне не понравился священник. Очень равнодушный. Разве можно было вот так, через запятую имена произносить? Наверное, можно, я в этом совсем не разбираюсь. Маша, как ты думаешь, Лиза будет меня содержать? Я как-то не думала о собственном содержании. Это так странно, да? Почему я об этом не думала? Мне столько нужно обдумать, а я не в силах. Головная боль очень утомляет. Маша, а если Лиза откажется меня содержать, я допускаю такую мысль, то я должна что-то делать. Как ты считаешь? Только скажи честно, не обманывай меня. Я смогла бы преподавать? Я доктор наук, правда, у меня не было практики. Давно, когда еще аспиранткой была, читала лекции, семинары вела. Но я не нашла себя в этом, а Женя нашел. Он читал блестящие лекции, ты знаешь? Но я могу попробовать. Ты знаешь, у него сохранились записи. Я имею на них право? Если речь идет о заработке. Мне кажется, в этом контексте это, так сказать, заимствование не будет считаться неприличным. Но я все еще рассчитываю на Лизу. Или ты считаешь, что на нее надежды нет? Но это странно, правда?
— Ольга Борисовна, Женю-то похоронили, вы помните?
— Конечно, помню. Только я вот думаю — урну на Донском в колумбарий поставить? Женя мне говорил, что институт позаботится о месте, чтобы я не беспокоилась. А вот где место — не помню, хоть убейте. Как вы считаете, урна не хуже могилы? Ведь какая разница? Но я беспокоюсь о его коллегах и учениках. Может, не нужна была кремация? Хотя вы знаете, если бы развеять прах, это было бы очень… очень похоже на Женю. Мне кажется, ему бы понравилось. Как вы считаете, а для развеивания есть специально отведенные места или нужно запрашивать разрешение? Сейчас все время нужно что-то запрашивать. Или это раньше было, а потом отменили. Странно, что я об этом думаю. Даже не знаю, почему мне такое приходит в голову. Какая-то тревога внутри, будто я что-то забыла, не так сделала. Не помню совершенно. Будто произошло что-то плохое, неприятное. Маша, все прошло хорошо? Успокойте меня…
Ожерелье.
— Сейчас покажу! — святое дело, похвастаться обновкой перед подругой. Открываю шкаф. В глаза бросается выдвинутый ящик. Сияет чистотой. Не верю глазам своим.
Задвигаю-выдвигаю: раз, два, три! Фокус не удался, пуст! Ни клочка по закоулочкам!
Я на цыпочках возвращаюсь к подруге и шёпотом сообщаю:
— Ничего нет!
— В смысле? Не хочешь показывать, так и скажи, — обижается она.
— Сама посмотри! Там, в ящике!
Через 5 минут она выдвигает версии:
— Домовой-фетишист? А, может, ты переложила и забыла? Или постирала и не помнишь?
— Ага! Особенно новые, с этикеткой! Может, я их и не купила?
Я не знаю, мне плакать или смеяться: чё за криминал?! — В одночасье остаться без, пардоньте, трусов! Ну, ладно, — новые! А старые?!
— Старые — удобней, не натрут! — рассмеялась подруга.
— «всё, что нажитое непосильным трудом!», — проснулся во мне товарищ Шпак, и я сварливо перечисляю, — «недельки», потом, эти, голубые с цветочками, ещё в горошек — пожилые, конечно, но крепкие, носить да носить! А новые?! Блин, кружевные, столько деньжищ отвалила! Что я мужу скажу?!
— Слушай, а, может, это он, муж? Пошутил?
— Вообще-то, он на дежурстве, — я кручу пальцем у виска, — а вчера всё на месте было!
— А вдруг — маньяк? — с придыханием спрашивает подруга. Мы с опаской переглядываемся.
— Наталья! Наташка! — шум, стук в калитку, не иначе стадо маньяков ломится, знакомых причём. Баба Люба, соседка. Только её сейчас не хватает: мало мне пропажи трусов!
Хотя… бабЛюба тот ещё детектив, и, «конечно лучше всех всё на свете знает»!
— Та де ты запропастилась?! Ты за дитём своим следишь, чи не?
Мы выскакиваем из хаты. У калитки возмущённая баба Люба:
— Побачь красавыцу! С час вона вже так бигае по хутору!
Из-за юбки выглядывает моё дитё. На голове — перья, мордочка — в грязных разводах, для маскировки, наверное, а на шее… ожерелье, значит. Из «неделек», цветочков, горошков! Сияет голубизной и переливается гипюром! Мама дорогая!
Подеревни! Полдеревни познакомилось с моим бельишком!!! И как тут теперь женскую изюминку сохранить?! Хоть плачь, но мы хохочем: — Маньяк, блин! Серийный!!!
— Тьфу ты! Стыдоба! — не понимает веселья деревенский детектив бабЛюба…
…На следующий день, на девять дней, приехала Лиза. Ольга Борисовна открыла дверь и тут же ее закрыла. Мария Васильевна ахнуть не успела.
— Это была Лиза? — спросила она.
— Да, — спокойно отозвалась Ольга Борисовна.
— Почему вы ее не пустили?
Ольга Борисовна не ответила. Она невозмутимо села за стол и положила себе на тарелку селедку под шубой.
— Мария Васильевна, за вашу шубу можно жизнь отдать. Передайте мне хлеб, пожалуйста.
На десятый день после похорон Ольга Борисовна стала терять память. Она перестала узнавать Полину, но была приветлива. Мария Васильевна — единственная, на кого реагировала Ольга Борисовна, — практически поселилась у нее. Приезд дочери стал для нее не лекарством, а стартовым пистолетом, который запустил процесс гибели мозга, памяти. То, что было много лет назад, она помнила прекрасно, до мельчайших деталей, но то, что было вчера, от нее ускользало.
— Мария Васильевна, вы не помните, я сегодня завтракала? — спрашивала Ольга Борисовна.
— Да, и пора ужинать. Сейчас капусточка тушеная будет готова.
— Я же вчера ела капусту. Сегодня пятница? В пятницу я всегда готовила Жене рагу. У нас есть рагу?
— Четверг, сегодня четверг. Вы же любите тушеную капусту. Через пять минут сядем ужинать.
— Мария Васильевна, посмотрите, в холодильнике должна быть банка красной икры. Женя приносил. Давайте откроем. Так хочу икры! Зачем ждать повода? Давайте на двоих и съедим!
— Олечка, вот капусточка, надо поесть. И вот таблетки.
— Завтра разбудите меня пораньше, я кашу сварю, как Женя любит. Он, знаете, любит овсянку на воде. Без молока. С медом. Вы не знали? Он всегда чувствует, кто овсянку варил. Завтра сама ему сварю…
Детские ожидания чреваты
Взрослыми последствиями)))
Тихий выдох мысли
Тонкий взгляд в рассвет
На звенящей ниточке
Вечности секрет
Паутинка памяти — тонкая былинка
У тепла ладони нету слова «нет».
Вилата Вознесенская.
А душа, она тоже поёт,
Только песен никто не слышит.
По дороге своей идёт
И песнями теми дышит!