Мы не настолько богаты, чтобы покупать дешёвые вещи.
Тени иероглифов мягко по коже скользят —
Трепетной выси символ, одетый в касанье.
Веером шелковым вечер… время цунами,
Время отточенных линий иероглифов сна.
Время растаять свечам, время вновь узнавать
Каждую родинку на плечах водопада…
Время, когда дочь самурая распята,
Нежностью алой иероглиф забвенья шепча.
Copyright: Эдуард Дэлюж, 2017
Свидетельство о публикации 117092408358
О, Madam Butterfly
Томик осени ярко-багрян…
Мы наверно забыли, что белые песни суровы
Мы остались смотреть перевернутый календарь…
Мы остались…
Звон безумных огней… Всё написано алой латынью
В этом белом краю черных платьев и титульных букв…
Где задумчивой тьмой растекались чернила святыни,
Где стихами сходил с эшафота ночей мой безудержный юг.
Да, любовь это вызов,
Да, соблазн это шелк.
Возвращение бабочек к касаниям южной молитвы…
Сквозь звучанье свечей, роняющих каплями имя,
Оставляя на коже слова самых трепетных мук.
Кто озвучивал белое, черной лентой запястья связав,
Знает непредсказуемость губ, просящих пощады.
Сад молитв твоих глаз, о, мадам баттерфляй…
Я не знаю иных… равных… нежностью свЯтых.
Кровь сильна…
На ступенях прозрачных часов наша тень,
Где в касаниях гибких ярко вспыхнуло пламя
О, мадам баттерфляй… ты страна моих белых стихов…
Ты рисуешь их обнаженье, откровением тая.
Кто же смертный из нас, говорящих огнём мотыльков?
Пьяно-пьяно ступай по разбросанным строкам босая,
Обжигая гортань о касание к слову любовь…
Открывай всё, что можешь во мне,
Каждым жестом читая…
Каждым звуком бездонных, безумных огней,
Полосующих спину алой латынью,
В этом белом краю, черных платьев и титульных букв,
Тут, где лира качается на сумасшедшем ветру
В этих теплых касаньях бронзовой кожи к молитвам.
Copyright: Эдуард Дэлюж, 2017
Свидетельство о публикации 117092306592
Пройдут холодные снега,
И слёзы в виде майских ливней…
Ты ни хозяин, ни слуга
В любви, а значит, все равны в ней.
И создал пьесу Режиссёр,
И роль дал каждому по вере,
Чтоб с нею мог познать актёр
Приобретенья и потери.
Кому любить, любимым быть?..
Играем мы земные роли:
Кому летать, кому ходить,
Кому прощать, кого неволить.
Вживаясь в созданную роль,
Играем жизнь до фанатизма —
Чем выше от потери боль,
Тем тоньше чувство эгоизма.
Устав от яростных ветров,
Что управляют всей вселенной,
Мы бродим в поиске костров,
Боясь огня души нетленной.
Но исцеляющий елей
Любви божественной излечит,
И душу жар её углей
Не ослепит, не покалечит.
К земному тянет плоть и кровь,
А дух, как птица в небо рвётся,
Но с тем, кто не предаст любовь,
Она навеки остаётся.
Уйдут со сцены в дом одни,
Храня в душе своей огни,
Другие — пепел от костров
И пустоту ненужных слов…
«И десять гранатовых зерен Аид Персефоне вручит.»
Там, где вино катилось из моих рук на твой живот…
И губ горячих было мало…
Десять гранатовых зерен я отдал тебе…
Как право возвращения.
Наш сад молитв… Мы возвращаемся друг к другу за своим сердцем…
За тем, что хочет знать любовь в той тайне цветения
самых опасных и прекрасных песен, звучащих в нашей крови.
Расскажи мне, как обнажена смерть в мгновениях,
когда нежность твоих рук дарует цветение
мертвому дереву тиса.*
На руках просыпается осень пчелиного бога…
И цветов бесконечную смерть одевает в символику
Разноцветья нарядов.
Ты вернула весну в мое царство —
Нежность мёда осеннего, благозвучие алого яда…
Твоего возвращения мистики тонкая речь.
Ночь темна без тебя как разорения ода,
Черных пчел тронув соты, катится белым к листу
Этой засухой губ, которая смерти подобна,
Что не выдержит смертный её золотую косу.
Смерти лик и горение глаз — всё это я…
Моя тень означает — я здесь… без тебя задыхаюсь
И в империи белых стихов тишиной укрываюсь
Чтобы слушать звучание сердца вне риторики дня.
Это время вне нас засыпано пылью,
Там, где длится печальная ночь, осыпая цветы…
В строки пурпура тени друзей я опять призываю —
И Рембо и Бодлер присягали мне сердцем на жизнь.
Цвет их строк так похож на восточный узор,
Цвет их ран так похож на мое обнаженное сердце…
И тебе, расцветая словами сквозь белое скерцо,
Слышишь, снова поют разъяренным цветеньем цветы.
Ты узнаешь о нас в наступлении юга
Моих рук, моих глаз… в предисловьях элегий теней.
Ты узнаешь как время летит и горит,
Как вдыхает секрет пламя алого круга
Неземного крещения звуков огня и воды.
Когда мы погибаем в эти ночи пчелиного бога,
Когда звук наших тел сливается в косы хлыста
Дикий мед темных скал поит пчел амброзией звука,
Темный бог опускается на колени к твоим белым ногам.
Мой танцующий бог… в темном танце величия жестов,
Постигающих тайнопись мертвого и живого вина,
Сквозь беспамятство слов обнаженным касанием к сердцу —
Пишет строки любви, запрещая закрыть глаза.
Эта власть трогать взглядом цветение кожи…
Шепот алого горла горячим желаньем поить…
В ветре черного шелка благозвучие алого мёда…
Черных пчел дикий яд, ночь и день в откровеньи — любить.
* Дерево тиса — дерево смерти и бессмертия
* Миф о Аиде и Персефоне —
Copyright: Эдуард Дэлюж, 2017
Свидетельство о публикации 117091100106
Смиренному сердцу невозможно причинить вред, ибо оно научилось прощать всех.
Отдай… Прости… Уступи… — правило Любви.
Барабанят дождинки по стёклам,
Холодок облизывает пятки,
Мир умытый не кажется блёклым,
Поиграю с холодом в прятки.
В плед закутаюсь с кошкой под боком,
И два пульта нажму в мир неведомый,
Может так мне и надо — под Богом,
Может позову, побеседуем.
Но молчит, в молчанку играет,
Ну и что же, пусть молчит,
Хорошо сейчас мне — в рае,
Да и жизнь быстро бежит…
Недавно была годовщина смерти бабушки Веры, нашей прихожанки. Она умерла четыре года назад.
Было ей уже за восемьдесят. Как сейчас вижу ее, маленькую, сгорбленную и подслеповатую, медленно бредущую с палочкой в храм.
На улице снег, мороз, дождь, ветер, жара… Люди жалуются, что им плохо, тяжело, жарко, холодно, а она бредет, еле передвигая свои больные ножки… Почти каждый день бредет к Богу, Которого любила больше всего на свете. И никогда ни на что не жаловалась. Только улыбалась своей ласковой улыбкой, а синие как Небо глаза светились любовью.
Как-то мы с мужем ее подвозили после службы. Она сначала отказывалась, стеснялась, но потом согласилась. Тогда мы узнали, что удобного транспорта от ее дома до храма нет и бабушка Вера каждый день выходила за час до начала богослужения и медленно шла в церковь со своей палочкой. А потом так же медленно шла домой…
Помню, как она раздавала в храме детям гостинцы. У нее всегда была с собой большая старая тканевая сумка с поблекшими ромашками. Казалось, в ней хранится всё: свечи в полиэтиленовом пакетике, сладости, иконки, какие-то книжечки, старые пупсы и поломанные машинки — где только она их находила. Проходя мимо ребенка, она обязательно что-то доставала и дарила ему. А дети уже знали и ждали.
Правда, многие мамы на нее сердились — из-за конфет. Но бабушка Вера делала это от всего сердца.
А если у нее ничего подходящего не было, она просто давала деньги. Раз она сунула кому-то из моих дочек сто рублей, а я начала отказываться — знала, что бабушка Вера живет на маленькую пенсию, а единственная дочь далеко и помогать у нее не всегда есть возможность.
— Пожалуйста, не отказывайся, это нужно не тебе, а мне, — сказала она мне тогда…
Бабушка Вера никогда не пропускала ни одного нищего. Подавала всем без разбора: пьяницам, цыганам, здоровым мужикам, которых «обокрали» и которые из года в год просят «на билет до Мурманска».
А однажды в крепкий мороз она притащила в той сумке с ромашками термос, одноразовые стаканчики и разлила всем попрошайкам, которые рисковали замерзнуть, какой-то свой травяной чай.
Еще вспоминаю один случай… Я подходила к храму, а впереди меня, метрах в пятидесяти, шла бабушка Вера.
Она как всегда опускала в кружку каждому нищему свои небольшие деньги. А потом увидела пьяную женщину, «случайную», не из «наших» попрошаек, которая сидела на земле и то грязно ругалась, то клянчила на «лечение»…
Бабушка Вера подошла к ней и высыпала в руку горсть мелочи. А когда отвернулась и медленно побрела к церковным воротам, та, посмотрев на эти маленькие деньги своими мутными глазами и выругавшись, кинула ей эту мелочь в спину.
Бабушка Вера вернулась, наклонилась и начала шарить по земле руками, собирая монетки. Я подошла, чтобы помочь, высказав при этом пьянчужке, что я о ней думаю. А старушка улыбнулась и проговорила совершенно без обиды: «Не надо, не греши. Может, ей, правда, нужно больше… А у меня нет — пенсию еще не получила».
Подняв все монетки, бабушка Вера отдала их другой нищенке…
В тот день, когда мы с мужем ее подвозили, я попыталась бабушку Веру «воспитывать». Мол, что так нельзя, что у нее у самой денег нет. И что эти алкаши и вруны все равно пропьют.
Рассказала, как давно, когда я работала в одной из газет, я писала статью о попрошайках.
До сих пор помню двух своих «героев».
Первая — глубоко беременная девушка, которая просила на будущего ребенка на станции метро «Театральная». Я подошла, начала спрашивать, что случилось. Она поведала мне леденящую кровь историю о том, как ее изнасиловали, а она решила не делать аборт. Родители выгнали — и вот она здесь, в переходе, просит подаяние.
А вечером того же дня по странному стечению обстоятельств я встретила ее у нас, на «Юго-Западной», без живота, куда-то бегущую…
Второй — один из околохрамовых попрошаек, который тоже рассказал душещипательную повесть своей жизни. Уже не помню подробностей, но получалось, что он самый несчастный, брошенный и больной человек на земле.
Мы сделали его фото иллюстрацией к статье, он радостно позировал. А через несколько дней в редакцию позвонила его престарелая мать и плакала. Говорила, что у него всё есть — трехкомнатная квартира, была семья, работа, — а он начал пить и ничего не хочет делать. Врет людям, клянчит деньги и всё пропивает…
Я рассказывала эти истории бабушке Вере и говорила:
— Ну надо же быть разумнее! Зачем поддерживать тунеядцев и лодырей?
Припомнила я и ту наглую пьяную женщину. А бабушка Вера как всегда улыбнулась своей доброй улыбкой и ответила:
— Не суди ее — мы же не знаем, что-то нее было в жизни и что будет… А я… Лучше я дам тому, кто вот так кинет, чем пропущу того, кому нужна помощь. Пропущу Христа… Если бы ты знала, Леночка, как я боюсь пропустить Христа…
Да… Так она и шла изо дня в день в храм и в каждом встречном видела Христа. В ребенке, которому давала конфету. В замерзающем бомже, которому налила чай. Даже в той пьянице, которая кинула ей деньги в спину.
И, знаете, уже несколько лет, как ее нет, а «старые» попрошайки у храма до сих пор помнят бабушку Веру и ее копеечки.
— Никто нас так не любил, как Верочка, — сказала мне недавно одна из них. — Никто! Ты уж подай записочку за упокой ее душеньки…
потухшие неоновые лампы. замок амбарный на входной двери. и буквы, словно текст, из телеграммы:
«не кашляй.
не кричи.
не матерись!»
на окнах плотно хлопковые шторы, иллюзией границы двух миров, сокрыли собой свет и разговоры, подчёркивая тщетность всяких слов.
простите, господа, но всё закрыто.
бессрочный, продолжительный ремонт.
видать, произошёл переизбыток, чего-то, что идёт наоборот.
а за окном, по прихоти природы, ночь бросила вставать на караул. Луна на небо больше не приходит до осени почти, уйдя в загул.
и словно в бородинской давней битве, смешались в кучу сразу три поры: зима, весна и лето, среди рытвин. …
… и это, спровоцировало взрыв…
…а нынче, как в пост ядерной эпохе —
ни звуков. ни эмоций, ни идей…
не очень хорошо, но и не плохо…
закрыто, просто.
плотно. …
от людей.
Мечта и лень.
Мечта и лень давно в подругах,
Баланс, друг дружке, так сказать.
Мечта спешит, а лень, с испугом
Ей предлогает полежать!
Бывает, лень во сне мечтает
Поднять для всех ленивый флаг,
Мечта с ленцою возражает
И предлагает сделать шаг!
Вот так и мы, извечно знаем,
Не будет счастья без борьбы
И в этих грезах засыпаем
С мечтой — «А если б, да кабы!»
Человек без Веры — мертв,
— а смирение если нужно, не каждый может принять
К Счастью позовут, но надо ждать несколько вечностей
— самому бы надо
Первая скрипка ищет смычок.
Что будут делать?
Молчок…
Человеку нужно быть пьяным, чтобы иметь отношения с дураком