Познал много, повидал немало и слыхал тоже немерено …, оттого и не женат
В Багдаде всё прекрасно? В Зурбагане тоже…
лето смотрело холодно,
свет одевая в белое.
белое, но не тёплое,
может, забыло, кто оно,
может, всё надоело ей…
а почему — не ведало.
лето вздыхало ветренно,
небо скрывая тучами.
не ожидали этого,
ждали всю зиму, бедные, —
в пылком проснемся будущем…
мы то хотели лучшего.
лето шумело листьями
зелено, ярко, горестно…
слышалось: — Как-то выстоим!
в двери стучала истина:
— ждите покорно, вскорости,
будут ещё бестолковости…
лето пришло.
подумаешь —
снежно, почти что, сказочно.
в платье ещё покружимся…
завтра…
наверно…
кажется…
Один ярко выраженный
математик — физик
инсператорно дышал
Корпаротивно вернувшись
С проффсоюзной массовки
Разбогател и стал сдыхать
И пришел черт к ученному
и говорит
Решишь задачю
Жизни или смерти?
До утра …
Отпущю
Нет …
Заберу с собой
Задача была
Перевернутости
Типа
Диффузия морали!
Кусочек сахара в стакан
Сколько время
Пройдет
Раствор стал однородным
Математик был загружен
Алгоритмом успеха
Выравнивая формулу судьбы
Решая часами
От падания куска сахара
В воду
Не перемешивая
Рафиннирование
Плотности в жидкости
Происходит не сразу
Советский сахарный кусочек
Был крепким орешком !
Время пробежало незаметно
Стало светать
Первые птицы запели
За окном
И тут стукнул черт по столу
Принимая ученного
Ужэ за жертву
Посматрел на часы
Ученный не поднимая
Головы и неотрывая руки
Таинствено увлеченый
Дописывая высчитал
И тут его голова
Поднялась
И глаза зажглись
Отвечая
Дватдцать четыре дня
И ни минуты меньше …
Требовалось для
Раффинированности
Эффемерности в инфантильность
Как и поставленное время
Жизни и смерти
На карту до утра…
Черт исчез
Ученый положил тетрадь в дипломат
Открыл окно
И пошел в лабораторию Удачи…
В руках фотография
В модной виньетке,
На ней белокурая
Мама моя.
Прекрасная талия,
Плечи в горжетке —
Завистниц фигурой
Сводила с ума.
Простая девчонка,
Военные годы,
Ромашки, кино,
Краевой телеграф.
Сидела в сторонке,
Строчат Морзе коды —
Глядела в окно
Пряча слезы в свой шарф.
Смотреть могу долго
Я мамино фото
И слёз не скрывая
Любуюсь я ей.
И память осколком
У сердца все годы —
Никак не стихает
И режет сильней.
…
После чемпионата мира нас ожидает то же, что в марте четырнадцатого: обострение внешнеполитической повестки и судьбоносный захват чего-нибудь небольшого, но духоподъемного.
Тут ведь в чем штука: они наконец поняли, что он любит и чего не любит больше всего. Больше всего ему нравится со снисходительной улыбкой принимать здесь мировых лидеров и показывать, как у нас все хорошо: на питерском экономическом форуме он прямо плавал в этой атмосфере уважительной враждебности, осторожного подобострастия, признания сквозь зубы. В его системе ценностей народная любовь давно ничего не весит, он знает, какое это переменчивое дело и как легко она покупается. Ему нужен международный престиж, он все делает с оглядкой на них, ему хочется, чтобы о нас говорили примерно так же, как о советском хоккее в семидесятые. Мы — «большая красная машина», нас боятся, не любят, но восхищаются. И он не хочет, чтобы любили. Любовь проходит, а страх никогда. Так что форум и чемпионат — его главные праздники. И больше всего он не любит, когда ему, по выражению одесского бандитского короля, нарушают праздник.
А его нарушают: и Сенцов со своей голодовкой, и доклад международной комиссии по «Боингу», и обострение ситуации в Донбассе (и он наверняка убежден, что украинская сторона приурочивает это к чемпионату — как в 2014 году искренне верил, что Майдан затеяли для осквернения его личной Олимпиады).
И реакция на все эти обострения одна: как, вы пытаетесь испортить нашим людям их главный праздник? Мы не жалеем денег на хорошее впечатление, наши люди жертвуют всем — и вы нам плюете в лицо в ответ на гостеприимство, на безупречную холодную вежливость нашей дипломатии, на изящество пропаганды? Так вот же вам! Вы хотели смазать впечатление от Игр — и получили Крым, а потом и гибридную войну; вы приурочили к чемпионату свои доклады и разоблачения — так получайте!
Всех, кто будет вякать в надежде привлечь внимание иностранных гостей, будут вязать втрое жестче и наказывать, как за террор; и если на фоне чемпионата действительно появятся обострения — «мстя будет страшна». Нет занятия опасней, чем омрачать его радости. У него же их так немного — грузовик поводить да с Меган Келли поболтать.
…
Я им прямо любуюсь на форуме, где он питерским небом храним и глумится над теми, которыми, что обычно глумились над ним. Нашей банде Европа — помеха ли? Как один обломались, козлы. Обвиняли во всем — а приехали, возмущались — а вот приползли! Никогда мы не будем изгоями.
Выла Меркель, ругался Макрон — а теперь он встречался с обоими и поставил их в позу «наклон».
Вся Европа нагнулась и хавает. Не тиран, а хозяин скорей, — он блаженствует прямо, он плавает в ощущеньи победы своей. Словно Рембрандт в присутствии Саскии, он лучится довольством, теплом, снисхожденьем… Какие тут санкции? С изоляцией вышел облом. Все спешат с навостренными лыжами, как гаремные жены — в кровать… Нефть упала — однако мы выжили; Мэй орала — тем паче плевать! Никакие скандальные Скрипали не влияют уже на умы; нам неведомо, что они выпили. Если выжили — это не мы. Мы царуем, подобно Тарквинию. Русский мир — это наши дела. Не ходите за красную линию — и Лукреция будет цела.
Он и сам тяготился бы ссорами. Заходите, мадам и мусьё! Он действительно счастлив на форуме, ради форума, собственно, все: не для вас же, товарищи-граждане, креатив и трудящийся класс? Вы же сами, по-моему, жаждали, чтобы вытерли ноги об вас? Вы же видите в этом величие, генералы, министры и знать; вы не знали другого обычая — и откуда вам, собственно, знать? Не для вас, горемычных, изваяна декорация эта, увы; вы и так никуда от хозяина, только этим и держитесь вы. Не для вас он цветет и лидирует: так дракон равнодушен к хвосту. Не для вас он с ухмылкой позирует в грузовозе на Крымском мосту. Это все не России, а Западу, хоть уютным, но скучным местам, потому что он понял по запаху, как ужасно обделались там. Им-то жаль и себя, и имущества, и накопленных бабок, и сил, — нам же нравится гибнуть и мучиться (и вдобавок никто не спросил). Нам равно — погибати и выжити. Наш народ — холостяк, нелюдим… Если ж вы нам немного полижете, мы вам нефти и газа дадим.
(В этом, собственно, суть его вызова, для того и позвали гостей: все своими настолько зализано! От чужих это как-то острей.)
И не надо тут быть острословами, упреждаем родную печать, и Немцовыми или Сенцовыми чистый праздник его омрачать, вылезать с подозреньями, с «Буками», с обвиненьями наших вояк… Это как с неприличными звуками вылезать на гламурный сходняк. Что вы носитесь с проклятым именем, приравняв террориста к Христу? Ведь у нашего радостей минимум: мундиаль да проезд по мосту.
В том и суть его комплекса главного: показать петербургской братве, что его принимают как равного — и везде, а не только в Москве. Приглашать иностранного лидера на показ, на потеху, на глум, чтоб Европа смотрела и видела: он нагнул эту мелочь. Нагнул. Всем лицом восклицает: могу же я! — с интонацией гордой — круты: потому что и газ, и оружие — под восторги родной гопоты. Мы прикрыты и Бродским, и Пушкиным, ибо правила нашей игры неизменны: блатные к … снисходительны. Даже добры. (Тут какое-то слово пропущено — в тексте вымарка, вроде дыры.)
Все, как хочется гордому воину, покорителю прочих Валгалл. Так что Питер потерпит. Чего ему? Он еще не такое видал. И убийство российского гения, и восстания, и мундиаль, и волнения, и наводнения, и октябрь, и январь, и февраль.
Глухой, беззубый заяц шёл по лесу. Всем подавал дурной пример. За ним песочный шлейф тянулся. Тот заяц был пенсионер.
Раздавай по крупицам, размеренно…
Всё что доброе в жизни встречается.
Жизнь идёт по законам уверенно:
Что посеешь — к тебе возвращается…
Когда я этот свет покину, печалится совсем не буду, нет… Я просто так… из того света возьму и передам вам всем большой привет.
Всегда оставайтесь собой. Не нужно строить из себя королей, если вы таковыми не являетесь. Обман — не есть способ достижения истинной цели, поэтому то, что вы из себя строите, всего лишь иллюзия, которая, между прочим, пустила корни в вашей голове. Самое печальное в вашей игре в другого человека — это то, что вы сами верите в свою же ложь, сами себя обманываете. Будьте настоящим, это делает вас уникальным, ни на кого не похожим, а значит в какой-то степени лучшим. Сохраните свою индивидуальность, не повторяйте за другими, а создавайте своё. Не стремитесь воровать идеи у других, ведь этим вы покажете свою пустую голову, способную, как ксерокс, штамповать чужие мысли. Думайте по-своему, создавайте собственное, оставайтесь всегда настоящим, иначе вы сольетесь с серой массой однотипных людей. Помните, чтобы быть лучшим, нужно быть настоящим.
Душа страдает, но попробуй всё забыть…
Наступит завтра, свет разбудит чувства, —
Ждать и надеяться такое же искусство,
Как быть любимой и кого-нибудь любить!
Прирождённые негодяи, во всём видят корысть…
ЙОЗЕФА: … И если я не так переживаю за внебрачных детей, то я буду очень переживать за разбитое сердце.
ФРАНЦ: Торжественно клянусь, мы останемся с ней друзьями.
ЙОЗЕФА: И разобьете ей сердце.
ФРАНЦ: Хорошо, я обеспечу гораздо больше, чем дружбу.
ЙОЗЕФА: И разобьете ей сердце.
ФРАНЦ: Так…
ЙОЗЕФА: Юноша, вы в любом случае разбиваете сердца.
Мгновение молчания.
ФРАНЦ: Значит, давать надо лучше.
ЙОЗЕФА: Простите?
ФРАНЦ: Значит, протягивать сердца надо тверже. Отдавать, значит, сердце надо увереннее. Раз падают и разбиваются, значит ручки у протягивающего — потные, скользкие и сомневающиеся. А так сердец не протягивают, так бородавками покрываются. Бородавочники чертовы.
АМАЛИЯ: Так! Фефа. Полдник! Беттина! Беттина! Накрывайте. Здесь? В доме?
ЙОЗЕФА: А фортепиано? Франц еще играет?
(одновременно) АМАЛИЯ: Нет. ФРАНЦ: Да.
ЙОЗЕФА: Простите.
ФРАНЦ: А это еще одно табу. Как наркоман.
АМАЛИЯ: Франц играет очень…
ФРАНЦ (передразнивает): Насыщенно, интенсивно. Юноша, безусловно, очень талантлив, но эта излишняя мощь в музыке не может не волновать его психику. Если, к тому же, мадам, вы говорите, что в Кембридже ваш сын под влиянием химических добавок зачастую занимался именно музыкой, то надо прекращать любые активности, которые имеют риск… взволновать нас, лишний двуногий мусор.
АМАЛИЯ: Вот именно так он и играет, Фефа. Он играет так, что тебе то хочется повеситься на ближайшем суку, то рыдать от боли переполненности…
В этот век развитых технологий и умнейших гаджетов, чьи экраны заменили нам живое общение, мы всё больше отдаляемся друг от друга. Человеческая близость стала просто иллюзией. Это нам только кажется, что стало проще найти себе друга или собеседника по интересам потому что в руках смартфон и поболтать можно с кем угодно, и когда угодно, в какой бы точке мира он ни находился. Поболтать это не дружить. Какая в самом деле дружба, если одним нажатием кнопки тебя просто могут из этих друзей удалить, как только не понравится что-то? Тебя могут заблокировать и забыть о тебе сразу же, потому что в этом мире, который поглотил интернет, никто никому по-настоящему больше не нужен. Никому не нужны твои проблемы, даже если из чистой вежливости тебя спросят: «Как ты?». Всем пофиг. Здесь даже если и изливают тебе душу, то именно только «изливают», а попросту говоря сливают тебе свои накопившиеся проблемы. Тебя не слушает при этом никто. Здесь каждый говорит о себе и только о себе. Голоса, гул несмолкающих голосов и чужих мнений. Здесь все чужие, незнакомцы, и все вроде бы всё понимают, но времени тратят уйму. Интернет сжирает драгоценные часы и минуты, эмоции и чувства, которые хорошо бы использовать для живого человеческого общения за чашкой чая, когда двое не утыкаются в свои телефоны, а смотрят друг другу в глаза.