— Итак, судари и сударыни, — провозгласил Матвей Квасов, — сейчас перед вами выступит наш бесподобный и дивный государь император. Мог бы небось кофей себе в палатах распивать, а вот уж туточки. Любит он вас, ох как любит. Ты, тётка, давай начинай.
Дородная крестьянка в красном платке, выйдя из толпы, поклонилась монарху.
— Батюшка, у нас надои снизились, — пожаловалась она. — Коровы ить молока не дают.
— Это Запад, — спокойно пояснил август. — Госдеп запустил недавно спецпрограмму, чтобы у нас животноводство вконец извести. Ты как бурёнку-то доишь, по-православному?
— Да уж само собой! — сообщила довольная доярка. — Троеперстием, батюшка!
— Вот и продолжай, — кивнул император. — Так, милостью Божией, Запад и сокрушим.
В толпе граждан поднял руку бритый наголо мужчина.
— Ваше величество, — сказал он, растягивая слова. — У нас Москва квас не покупает.
— Происки врагов, — немедленно отозвался государь. — Выпускайте виски. Этому госдеп не сможет противодействовать, у него мозги в трубочку свернутся. Будьте бдительнее.
Из середины высунулась женщина в очках, по виду библиотекарь.
— Курс золотого упал, — напомнила она. — Ужас просто. Как дальше жить?
— О, сейчас вам всё растолкуют, — оживился император. — Где тут мирза Наебуллин?
По знаку Шкуро перед телекамерами в момент нарисовался приятный тихий седобородый старичок в татарской тюбетейке и расшитом золотом халате, года три назад назначенный императором специальным блюстителем курса имперской валюты.
— Твоё велиство, бачка-осударь, ай как хорошо… — заулыбался беззубым ртом дедушка.
— Доложи, — грозно повелел император.
— Ай моя там трям-брям, золотой-доллар туда-сюда, бачка, слава Аллаху! — радостно вскинул руки мирза Наебуллин, засеменив по помосту к трону императора. — Ай уй-бай, ля иль Аллаху иль Аллаху, биржа-миржа, экономика-микономика, не допустим, спекуляция, мёд экспорт бай-бай, денежка каюк, бисмилля иль рахман иль рахим.
— Вот так молодец! — хлопнул в ладоши царь. — Кто-нибудь что-нибудь понял?
— Ни хрена, — печально признались из толпы.
Матвей Квасов хищно оглядел народ, выискивая вольнодумца.
— Если вы ни хрена в экономике не понимаете, зачем с вопросами лезете? — взревел он.
Верноподданные смотрели в асфальт, переминаясь с ноги на ногу.
— Кто там ещё челом благодетелю бьёт? — поинтересовался в микрофон Шкуро.
— Отец наш, а чего с санкциями? — помахал рукой упитанный гражданин в шляпе, по виду, можно сказать, слегка подшофе. — Пармезанчику бы нам, да моцареллочки…
Государь, глотнув поданного «Нарзану», вежливо откашлялся.
— Дело не только в этих санкциях, — сказал он. — Дело в том, чтобы нам самим, внутри страны, в своём собственном доме, в экономике выходить на более совершенные методы управления процессами. Нужно использовать ситуацию для достижения новых рубежей.
У упитанного гражданина разом затряслись щёки и губы.
— Кормилец, не погуби! Трое детей у меня, совсем махонькие! Понял я, всё понял.
Император благодушно кивнул и с отеческой лаской благословил просителя. Тот, не испытывая далее судьбу, молниеносно затерялся в толпе, обронив по дороге шляпу.
— Моцареллу мы и сами запросто сделаем, — рассуждал царь. — Завезём тучных буйволов и выпустим их на поля пастись, неужели земель-то у нас маловато? Да и бананы можем выращивать. И ананасы. Господь скажет — вырастут. Главное, уповать на милость Божию, и тогда нам никакие санкции не страшны. А то ишь, запретом еды пугать вздумали!
— Батюшка, — с опаской высунулся худосочный отрок, — да ты ж сам еду-то и запретил…
Император взглянул на него, и парень, сомлев, упал в обморок.
Толпа совсем заробела. Перед троном возник интеллигентный старичок в пенсне.
— А что, великий государь, есть ли у нас в стране свобода критиковать? — спросил он.
У Шкуро дёрнулся уголок рта. Он кивнул Квасову, и тот придвинулся поближе.
— Отчего же нет? — доброжелательно улыбнулся август. — У нас очень глупые губернаторы, министры напоминают лиц нетрадиционной сексуальной ориентации, их заместители похожи на серую биомассу, полиция преисполнена лихоимства, чиновники на местах совсем с головой не дружат. Собственно говоря, неприятные они люди, да-с.
— А хошь, батюшка, — не унимался интеллигентный старичок, — я и тебя покритикую?
— Ну, попробуй, — ласково предложил ему государь. — Если здоровья хватит.
Дедушка без чувств рухнул на заботливо подставленные охраной носилки.
Толпу, как двери в метро, раздвинул руками мужчина в шляпе, старомодном плаще и чёрных очках. Во всех его движениях сквозила подчёркнуто ленивая элегантность, на левой ладони он держал картонную коробку, перевязанную пышным подарочным бантом.
— Your Majesty! — Он поклонился императору и продолжил на хорошем русском, но с англосаксонским акцентом. — Я служащий госдепартамента Северо-Американских Соединённых Штатов, мистер Джон Ланкастер Пек. Хочу обратиться к вам с персональной просьбой. Если послушать ваши заявления, а также речи министров правительства империи и депутатов Госдумы, то получается, мы виноваты вообще во всём. В частности, в ежедневном падении курса золотого, сокращении запасов мёда, плохом качестве водки, перевороте в Финляндии, смене эмира Киренаики, убийстве багдадского халифа и нелегальном ввозе йогурта. То есть по уровню могущества мы находимся в ранге первого заместителя Господа Бога и близки к тому, чтобы сместить Его с пьедестала. Знаете, к чему это привело? Наше начальство вам поверило. Теперь, если мы проваливаем выполнение задания, нас обвиняют в лености и увольняют. Лучшие специалисты не могут прокормить своих детей, роются в мусорных баках, а некоторые и вовсе спиваются. И вот, мы всем госдепом скинулись и испекли вам торт. С безе и розочками. Не откажите в нашей просьбе — сваливайте на нас чуть меньше проблем. Простите, но зимой у вас мёрзнут не из-за испытаний ЦРУ погодного оружия. И в вашем правительстве просто дураки сидят, а не по причине спецоперации госдепа. Please.
Государь император, просветлев лицом, поднялся с трона.
— Нет уж, пресловутый мистер Пек, — произнёс он отчётливо и ясно. — Это что ж ты нам предлагаешь сказать — дескать, зимы у нас сами по себе холодные, золотой упал, поскольку мирза Наебуллин тот ещё осёл, авиакатастрофы случаются по вине лётчиков, а бабушки с дедушками невесть как выживают, потому что пенсии у них копеечные? И всё это без участия госдепа?!
— Собственно, да, — выдавил из себя Джон Ланкастер. — Мы тут вообще ни при чём.
Красная площадь коллективно покатилась со смеху.
Смеялись все — и упитанный гражданин без шляпы, и бритый наголо мужчина, и женщина в очках, похожая на библиотекаря, и дородная крестьянка в красном платке. Каждому было понятно, что иностранец сморозил небывалую глупость. Открыв волосатый рот, заливисто ржал Матвей Квасов. Да и сам государь император, отличающийся завидным спокойствием, позволил себе еле заметно улыбнуться.
Сотрудник госдепа, шатаясь, скрылся за поворотом на Лубянку.
— Еще вопросы есть?
Стрельцы пронзили взглядами толпу. Подданные держались молодцом, не роптали.
— Не-не, милостивец, живём мы просто зашибись, — вновь растянул слова бритый, — но ты и верно давай заканчивай, а то не удержатся тут и выскажут тебе честно всё, что думают.
— Вопросов нет, — радостно подытожил Матвей Квасов. — Ну что ж, кто не успел, тот опоздал. До встречи в следующий раз, и снизойдёт на вас благодать небесная. А теперича, православные, молю за вас Богородицу, и да пребудете вы в шоколаде во веки веков!
Фраза «не сравнивайте себя ни с кем, вы уникальны» — идиотична. Человек способен познавать мир только через сравнение. Вы узнаете холод, потому что есть тепло, а тепло — потому что есть жар. Ты не будешь сравнивать себя с другими, тебе элементарно не будет понятно, в какую сторону ты двигаешься и к чему хочешь прийти. Даже когда ты сравниваешь себя с собой вчерашним, чтоб сделать выводы, тебе надо знать, относительно чего ты хорош или плох. Другое дело, как к сравнению относиться — с ленивой завистью или с мыслью «добьемся того же, а пункты C, E, F даже улучшим».
наш город полон сумасшедших
но мы их любим как родных
любой из нас по сути дела
из них
О совести
Совесть минует хоромы-палаты!
Совесть, есть совесть! Ей злата не надо!
Правда и в том, что хватает уродов,
Значит она не в толпе, а с народом!
Совесть, она, как пришедшая грусть,
Ой, что-то совестлив я становлюсь…
`
Не хватало кавалера —
чуть не плакала, скорбя.
Подвалил один:
.. .. .. .. .. .. — Валера, —
и шепнул, — Хочу тебя!
Я упала на солому —
сердцем слабая, видать.
Парню страстному такому
разве можно отказать?
Приготовилась и слышу,
как зовёт «моя душа»:
— Вася, Петя, Вова, Миша, …
налетайте, …только ша!
— Это что за групповуха!!!
Что за наглая фигня?!
А не хочешь, милый в ухо
заработать от меня?
Тут на крик слетелись ОРДЫ!
Как насели! …Та-ра-рам!!!
Всем им в кровь разбила морды!
Так и надо комарам!
Я тебя все равно услышу,
даже если оглохну может…
сносит ветер мосты и крыши,
ревность душу свербит и гложет,
я к тебе припаду губами,
к тени бережно тонкой кожей…
не опишешь любовь словами,
наша будет любовь-хорошей,
я услышу тебя сквозь бурю,
сквозь пронзительный вой сирены,
как же к прошлому я ревную!
(пусть и не было в нем измены),
я услышу тебя в безлюдном
мире, что упадет под воду…
без тебя мне немного трудно
принимать по глотку свободу,
знай и помни, что жизнь не вечна,
отзовись. Я услышу тут же.
(…мы доехали до конечной,
и бежим к нам домой по лужам.)
Ольга Тиманова «Призрак настоящего»
Нет в природе «хорошо» и «плохо», есть работает и не работает. Эффективно/неэффективно. То, что неэффективно, отмирает.
«Главная беда, главный тормоз нашей страны — несовершенство, неэффективность,
бессистемность организационных систем»
на слагаемые-успеха.рф
«Сейчас не будем о дорогах.
Но при хорошем порядке в стране —
и дурак может выглядеть умным,
при плохом — и умный дураком»
из книги (учебника) «Слагаемые успеха»
Почтальон не найдёт твой номер —
Лишь одетые в снег руины.
Город съёжился, город в коме.
Не вздохнуть, головы не вскинуть.
Не подняться. Опять бомбёжка.
Нам уже не бежать в подвалы.
Скоро стихнет. Ещё немножко.
Сотни мёртвых. Неужто мало?
Ты скользишь полудетским взглядом
По осколкам счастливой жизни.
Через час череда снарядов,
Тишину разрывая, брызнет.
Грусть умрёт, не задев ресницы.
Но поверь, нам смешным, нелепым
Под счастливой звездой родиться
Предначертано было небом.
Не молчи. Тишина страшнее
Чем пальба. Она хуже смерти.
Ты озябла, давай согрею,
Пусть над городом стрелы чертит,
Пусть смеётся война-старуха,
В неживые стальные лица —
Тех, кому не дала разруха
Под счастливой звездой родиться.
Каждый день ты стоишь страже,
Ветер снова вихры взъерошит.
Мне с утра показалось даже,
Что весь мир неподъёмной ношей
На прозрачные рухнул плечи,
Покалечив при том ключицы.
Ты безмолвно снесла увечье.
Не слегла, не пошла лечиться.
Белокурое солнце мира,
Заходи, я добыл поленья.
Поделюсь уголком квартиры
И бинтом обвяжу колени.
Ты впитала всю боль планеты
Неосознанно, но упрямо.
Засыпая, блуждаешь где-то
У дверей воскового храма.
Ты разбила о камни губы,
Продолжая за нас молиться.
Чтобы тем, кто смирен и хрупок
Под счастливой звездой родиться.
Почтальон не найдёт твой номер.
Ты мертва, тебе было двадцать.
Город съёжился, город в коме.
Он мечтает тебя дождаться.
Не надо возвращать мужчин,
Не надо двигаться по кругу —
Они уходят без причин,
Заводят новую подругу.
Они уходят вопреки
Стараньям нашим и заботам,
И собирают рюкзаки,
Большого счастья выбрав квоту.
Уходят часто в никуда,
Уходят так, чтоб не забыла,
Не обрывая провода,
Чтобы вернуться можно было.
Как запасной аэродром,
Мужчины женщин держат часто,
А мы им новый шанс даём —
Ведь нам безумно нужно счастье.
Вернутся, снова их простим,
И снова этот круг замкнётся,
И вновь по кругу мы летим,
Глаза не поднимая к солнцу.
Но вот закончится виток,
И вдруг поймём мы жизни цену,
Шагнём за солнцем на восток,
Где кто-то ждёт нас во Вселенной.
Начало лета радует жарой.
Напоен воздух травами и медом.
Кузнечный стрекот мелодичным звоном
Подмешан к акварельности парной,
Где время на крючке под поплавком
Подманивает рыбку золотую,
И камышами берега целуют
Закаты и рассветы над рекой.
Молочной пенкой тают облака
В согретой солнцем, непроглядной сини.
Неверной дымкой полустертых линий
Дрожит мираж в дыханьи ветерка,
Затягивая в сети ворожбы
Созданий их диковинных поверий,
Которые четырехлистный клевер
Даруют в знак ответа на мольбы.
Тёща чувствуя в моих интонациях тщательно скрытый сарказм и, чтобы избежать возможной конфронтации, утянет жену в магазин, так как давно собиралась купить резинку для демисезонных трусов, но руки всё не доходили.
Когда туча устанет ждать,
И дождинки уколют кожу,
Мы укроемся от дождя,
Только нам это не поможет.
Когда горе придёт с полей,
Твердь расплавится под ногами,
Мы укроем от пуль друзей,
Но едва ли спасёмся сами.
Свою боль на куски дробя,
Ты отпустишь, а я забуду.
Только вот от самих себя,
Нас спасёт разве только чудо.
Я смотрю на свое отраженье,
Доверяя с трудом зеркалам.
Стала взрослой такой неужели?
Это розыгрыш или обман?
Жить, как сверстники, очень непросто,
Те заводят семью и детей.
Я же — вечный веселый подросток,
Становлюсь только внешне взрослей.
Кто-то скажет пускай в осужденье:
«Будь серьезнее к этим годам!»
Но взгляну на свое отраженье
И ничьим не поверю словам.