чем тише горькое «прощай»,
тем легче веришь,
как будто тесное в плечах
пальтишко меришь;
сердечный сбой — валокордин
тебе помощник,
чем дольше в осени один,
тем лучше — проще;
маршрут знакомый — листопад,
а там зима и —
молчишь, вздыхаешь невпопад —
я знаю, знаю…
Глаза его карие… восточные…Запретить себе больше любить… никогда не впускать… иллюзорный мир отпустить… чтобы больше не плакать… чтобы чужие слова… больше не могли окрылить… если сердце родное не может ответить… нужно его отпустить… правда никогда уже не забыть… я буду помнить… и то, что так легко порвало между нами капроновую нить… какая же мука… больше твоею не быть…
Лунный луч
Лунный серебристый луч —
Падает через моё окно…
Очень я прошу, себя не мучь,
Ведь к тебе приеду всё равно.
Вспомним вместе золотистый луг,
Первые осенние цветы,
Как мы шли, не разжимая рук
Прямо до небесной высоты.
Снова повторится этот путь,
Души никому не разлучить,
Нам уже с дороги не свернуть,
Остается только лишь любить.
Лунный серебристый луч,
Чуть дрожит, к тебе, сейчас маня,
И вселяет в сердце моё грусть —
Как ты там, родная, без меня?!
автор Людмила Купаева
И будет дождь… и зацветет черемуха!
Дурманом сладким, поплывет в окно…
Я вспомню то, что было дорого —
И вновь прочту твоё ко мне письмо.
А в нем слова сверкают красками,
И нотами чарующей любви,
Пленяют добротой и ласками,
Переливаясь чувствами в стихи.
Представлю долгожданную дорогу —
К тебе, мой милый человек…
Опять приду к заветному порогу,
В твоих глазах увидеть чудный свет.
автор Людмила Купаева
В мокром, светлом лесу
умолкают метели.
золотистые тени
вновь сбивают росу.
и скрываются дни
в дождевые апрели,
а березка-невеста
расплетает косу.
--------
апрельские ливни
и первые грозы
разбудят от спячки
проснувшийся лес…
и выйдут на волю из плена морозов
листочки дубовые и бересклет.
рыбешек речушка поднимет от донца
и в ширь разольется,
взывая к мостам.
весенние птахи споют оды солнцу,
прославят небес златокупольный храм.
--------
Мы все за временем спешим
теряя жизнь, губами ловим
своих мгновений
едкий дым в неповторимости историй.
мы о любви с судьбой не спорим.
мы словно речка под уклон,
бежим всегда своей дорогой
сквозь буреломы на пролом.
-----
со скоростью света
лихая стрела
летит устремленная к цели
обрывками мыслей
мелькают… слова
одно только слышится
-«верю»
Сирень — красавица нарядная,
Пахучая и горько — сладкая,
Пообещает рай земной,
Весенней томною порой.
Из нежных красок и соцветий —
Согреет душу и осветит,
Заставит сердце сильно биться,
И пожелает мне влюбиться
В цветущие кусты и травы —
И мне придется всё по нраву!
А облака на небосводе
Своею тайной с ума сводят.
Ночь, Звезды, День, Луна и Солнце —
Любви напиток пью до донца…
Смешав все мои чувства и слова,
Надежды увлекают вновь меня.
авторЛюдмилаКупаева
Я вас люблю,
скрывать не стану.
Я вас любила и тогда,
Когда луна взошла звездою и покорила небеса.
Сияют звезды в темноте и млечный путь мерцает.
Ничто не вечно под луной
Все это знают.
Давно ушел из сердца страх,
Я вас прощаю.
Мы снова встретимся с тобой
В частичках Рая.
Ничто не вечно на земле,
Закон природы.
Ты приходи ко мне во сне,
Ведь я не против.
Прошло, ушло, забуду вас и все, что было…
Не торопливо дни летят, ведь я любила.
Любовь растает от тоски считая годы.
Как жаль, что позабыть вас
Так и не смогла,
Пишу вам эти строки.
В душе надежда ожила от новой встречи
Увидеть снова вас… у моего окна
В один прекрасный вечер.
Будет новое утро, и будет всё as you wish:
будут улицы, переходы, дома, мосты.
Будет солнце нырять в ладони с нагретых крыш,
чьи-то губы на волю выпустят сизый дым.
Будет небо и море, следы на песке и шторм,
поцелуй на закате и вкус табака во рту,
и венок из ромашек, и приторно-горький ром.
…а потом ты возьмешь и влюбишься в темноту.
Темноте этой будет около двадцати:
джинсы рваные, и вихры, и витой браслет,
ты споткнешься как будто о камешек на пути,
об его до смешного насмешливое ''привет''.
И приличней бы хмыкнуть и просто податься прочь,
(с проходимцами разговаривать не к лицу),
но на донышке глаз его будет плескаться ночь,
что подходит по цвету к гагатовому кольцу.
И холодными пальцами (резкий контраст с жарой),
он легко прикоснется к изгибам твоих ключиц,
и рубашка, пропахшая травами и резедой,
плавно скатится вниз. Лишившись своих границ,
утонув в восхитительно черных его зрачках,
зачарованной змейкой, что заворожил факир,
став послушной и мягкой глиной в его руках,
постепенно лишаясь смелости, воли, сил,
ты забудешь о том, что ночи короткий век,
что с рассветом она рассеется, словно дым.
…и однажды ты просто услышишь глухое ''нет'',
и однажды волна размоет его следы.
В ожидании полночи, светлые дни кляня,
одеваясь лишь в черное, выключив в доме свет,
не желая ни моря, ни солнца, ни янтаря,
будешь в тени любой его находить силуэт.
Ах, прости, что так горько, что в шутках я так жесток,
что играю с сердцами, как клоун из шапито.
И для бога любви, я, наверное, очень плох,
но пока торопись — электричка не ждет в метро.
Хочешь, я расскажу тебе главный его секрет? -
(пусть волнуется море, но ты, как скала, замри),
он хранит своё сердце в коробке из-под конфет
для больных диабетом,
с надписью: ''sugar free''.
Дружба длится долго, при отсутствие чувства долга!
22 апреля 1945 года, поднимая взвод в атаку, был тяжело ранен лейтенант Эрнст Неизвестный. Посмертно был награжден орденом Красной Звезды. Мать получила похоронку. Но Неизвестный выжил.
Тогда смерть проиграла…
На тысячи верст кругом
равнину утюжит смерть
огненным утюгом.
В атаку взвод не поднять,
но сверху в радиосеть:
«В атаку, — зовут — …твою мать!»
И Эрнст отвечает: «Есть».
Но взводик твой землю ест.
Он доблестно недвижим.
Лейтенант Неизвестный Эрнст
идет
наступать
один!
И смерть говорит: «Прочь!
Ты же один, как перст.
Против кого ты прешь?
Против громады, Эрнст!
Против —
четырехмиллионнопятьсотсорокасемитысяячвосемь-
сотдвадцатитрехквадратнокилометрового чудища
против, —
против армии, флота,
и угарного сброда,
против —
культургервышибал,
против национал-социализма,
— против!
Против глобальных зверств.
Ты уже мертв, сопляк?..
«Еще бы», — решает Эрнст
И делает
Первый шаг!
И Жизнь говорит: «Эрик,
живые нужны живым.
Качнется сирень по скверам
уж не тебе — им
не будет —
1945, 1949, 196, 1963 — не будет,
и только формула убитого человечества станет —
3 823 568 004 1,
и ты не поступишь в Университет,
и не перейдешь на скульптурный,
и никогда не поймешь, что горячий гипс пахнет
как парное молоко,
не будет мастерской на Сретенке, которая запирается
на проволочку,
не будет выставки в Манеже,
и 14 апреля 1964 года не забежит Динка и не положит на
гипсовую модель мизинца с облупившимся маникюром,
и она не вырвется, не убежит
и не прибежит назавтра утром, и опять не убежит,
и совсем не прибежит,
не будет ни Динки, ни Космонавта (вернее, будут, но не
для тебя, а для белесого Митьки Филина, который не
вылез тогда из окопа),
а для тебя никогда, ничего —
нет!
нет!
нет!..
Лишь мама сползет у двери
с конвертом, в котором смерть,
ты понимаешь, Эрик?!
«Еще бы», — думает Эрнст.
Но выше Жизни и Смерти,
пронзающее, как свет,
нас требует что-то третье, —
чем выделен человек.
Животные жизнь берут.
Лишь люди жизнь отдают.
Тревожаще и прожекторно,
в отличие от зверей, —
способность к самопожертвованию
единственна у людей.
Единственная Россия,
единственная моя,
единственное спасибо,
что ты избрала меня.
Лейтенант Неизвестный Эрнст,
когда окружён бабьем,
как ихтиозавр нетрезв,
ты спишь за моим столом,
когда пижоны и паиньки
пищат, что ты слаб в гульбе,
я чувствую,
как памятник
ворочается в тебе.
Я голову обнажу
и вежливо им скажу:
«Конечно, вы свежевыбриты
и вкус вам не изменял.
Но были ли вы убиты
за родину наповал?»
Тобой пленяться издали
Мое все зрение готово,
Но слышать боже сохрани
Мне от тебя одно хоть слово.
Иль смех иль страх в душе моей
Заменит сладкое мечтанье,
И глупый смысл твоих речей
Оледенит очарованье…
Так смерть красна издалека;
Пускай она летит стрелою.
За ней я следую пока;
Лишь только б не она за мною…
За ней я всюду полечу,
И наслажуся в созерцанье.
Но сам привлечь ее вниманье
Ни за полмира не хочу.
Когда исхоженное станет
студить последним декабрем,
седой архив воспоминаний,
не торопясь, переберем.
И вспыхнут давние надежды,
любви закружится метель.
И нам захочется, как прежде,
подкарауливать апрель,
чтоб по-весеннему одетым,
с двадцатилетием в груди
к девчонке, вынесшей букеты,
не спотыкаясь, подойти.
И, не боясь прослыть нелепым,
к груди девчонку ту прижать
и синих глаз сплошное небо,
да, только небо целовать.
Друзья, а мне до слез обидно,
Какой нас холод обволок?
Мы стали важны и солидны
не к месту, не к добру, не в срок.
И в кабинетах, как в потемках,
сидим, не поднимая глаз,
и та апрельская девчонка
с цветами ждет уже не нас…
Она пишет дневник, она пишет свой крик. она пишет о том, что никто не забыт, о том как прекрасен умерших лик… она пишет о снах… о тех, что можно забыть впопыхах. она пишет в словах, о вздохах, о муках… о пережитых счастливых годах, о сердце, что осталось в горах. о боли, где венцом лишь страх… она хочет вернуться туда, где морская волна, где она не одна, где большая семья… её родословного клана. она пишет дневник, а хотела бы писать… ежедневник.
Хотела бы убить я память.
Жаль, это сделать невозможно.
Чтоб не смогла она так ранить.
Возможно, скажете безбожно
Лишать себя такого чуда,
Воспоминаний славных и картин,
Что вдруг приходят ниоткуда,
Всплывают в сердце без причин.
Порою, правда, огорчает,
Печалит и до слёз доводит.
Наверное, сама не знает,
Как чувства эти ранить могут.
Наверное, не понимает,
Что делает порой нам больно.
Но верю, что это случайно,
Все получается невольно.
Любит тёща, рожу сделав проще,
Модные журналы всё читать.
В них и посоветовали тёще,
Писаной красавицей как стать.
Огурцы в глаза воткнула ловко,
Майонез наклала на виске.
В нос воткнула свежую морковку,
И разлила кетчуп на щеке…
К «овощному» зять склонился лику,
Медленно подкравшись в тишине.
И на одного в момент заику
Больше стало сразу же в стране.