В стремлении слыть хорошим, себя однажды укокошим!
Будет гореть под ногами
Чужая земля.
Ведь никогда вам «своею»
Не станет Россия!
Наши озера и реки, леса и поля —
Этот простор вам осилить
Не будет по силам!
Воины чужие не раз
Приходили с мечом.
Но кто с мечом приходил —
От меча и погибли.
Боя жара нам и лютый мороз
Нипочём.
Кто не с добром к нам — те
Были и будут разбиты.
Родина, милая,
К детям своим ты добра.
Статью своей, широтою души
Ты красива!
Вам не понять нас,
Мы силы добра, а не зла.
Ни перед кем на колени
Не встанет Россия!
Бальзаковский возраст, багряные листья
И в памяти снова, любимые лица.
Но мы изменились, мы так повзрослели,
Что кажется даже, чуть- чуть поумнели.
Ведь мы еще можем, мы еще сила.
Какие года, ну о чем говорить
Нам только бы встать, поразмяться лениво
И можно из глины мужчину творить.
Бальзак обознался, он все перепутал.
И возраст и чувства и радость и страсть,
Конечно, он глупо, смешно нас запутал,
Но мы не позволим хоть что-то украсть.
Поэтому любим всегда и повсюду,
Забыв про устои, приличья и тон.
Бальзаковский возраст, подруги, он всюду,
Но это толчок, а не старческий сон
По жизни я застенчив
И на лицо угрюм,
А с дамою при встрече
Теряю всякий ум.
Но есть надёжный парень,
Он выручит всегда,
В кафе иль темном баре,
В жару и в холода.
Беру я том Шекспира,
Зачитанный до дыр,
Для встречи и блезира,
Девчонок он кумир.
Идем мы с ним по парку
Иль в злачные места,
Девицы слишком падки
На Вильяма всегда.
И мы вдвоем с Шекспиром
Читаем им сонет,
Потом ведем в квартиру
И выключаем свет…
Эх, горе мое, — не дала мне судьба
Ни черствого сердца, ни медного лба.
Тоска меня душит, мне грудь надрывая,
А с черствым бы сердцем я жил припевая;
При виде страданий, несомых людьми,
Махнул бы рукою, — да прах их возьми!
Ничто б за живое меня не задело:
Те плачут, те хнычут, а мне что за дело?
А медный-то лоб — удивительный дар, —
С ним всё нипочем, и удар не в удар;
Щелчки и толчки он спокойно выносит,
Бесстыдно вторгаясь, бессовестно просит,
К стене стенобитным орудьем пойдет
И мрамор с гранитом насквозь прошибет;
Другие во мраке, а он — лучезарен.
Ах, я бесталантен, увы, я бездарен, —
Из милых даров не дала мне судьба
Ни черствого сердца, ни медного лба.
Победа!
… она не даётся просто.
Порой полжизни —
Цена полшага.
А дальше будут
Другие вёсны.
Другие лица…
Перо, бумага
О нас расскажут
Какими были.
Как жить хотели.
И не сложилось.
А где-то в мире
Шумят метели,
Снег покрывалом
Бело ложится.
На юг всегда
Улетают птицы
Теперь не слышен
Их звонкий голос.
А где-то в небе
Мерцая тихо
Даря желания
Сгорают звезды…
Снова май!
Распускаются почки.
И уже отгремела гроза.
Этот май в 45-ом
Точь-в-точь был.
И на травах
Такая ж роса.
Нам казалось
Осталась лишь малость.
Мы уже до Берлина
Дошли.
Только пуля шальная
Догнала.
Нам родной
Не увидеть
Земли.
А на Родине ждали,
Не веря
Похоронкам.
Надеялись… вдруг…
Вдруг вернёмся.
Слагались недели
В ожидания
Замкнутый круг.
И без нас
Наши выросли дети.
И без нас
В тех далёких краях
Месяц в небе
И солнышко светит,
Согревая родные поля.
Мы остались
В далёкой чужбине
И с тоской по родной стороне.
На плите ничего.
Даже имя —
Безымянный.
Погиб на войне.
Характером тяжёлый, как гранит,
Дела и мысли с жадностью сверяет.
Преград не видит, никаких границ
Гремучая упёртость скупердяя.
Об этом только можно сожалеть —
Всё мечешься, а счастье ходит мимо.
Виной тому, желание иметь
Намного больше, чем необходимо.
Гони скорее прочь меркантилизм!
Счастливые свершатся перемены,
Осмысленной, красивой станет жизнь —
Не жадничай… Дари свои проблемы.
На лестнице хлопают двери.
Прощайте, прощайте.
Уходим, а все-таки верим,
Что крикнем «встречайте!»
И глядя как в небо в пролет
Увидим любимых
И прежние жаркие крылья
Нас снова спасут и поднимут.
Делить не смешно ли, ну право,
К чему половина?
Уходим с пустыми руками
И смотрят нам в спину
Закрытых дверей номера,
Стальные перила…
И значит пора рассчитаться,
Пора, отвечать всем, что было.
Не жалко закончить полетом,
Хотя бы минутным.
Как манят пустые пролеты,
Но миг не вернуть нам.
Чужие летят этажи
Все мимо, да мимо…
Но мы будем живы
Покуда любимы,
покуда любимы…
Испуганно хлопают двери,
Ну что же, встречайте!
Теперь вы мне можете верить —
Прощайте, прощайте!
О, Боже, прости этот бред,
Ты знаешь, как больно —
Касаться перил попадая в свой след
И спускаться спокойно,
Спокойно,
спокойно…
Я уж думала — всё,
я уж думала — нечего ждать,
Всё ветра растрясли,
чуда больше уже не случится.
Но пришла тишина,
и зеркальная озера гладь
Распахнула свои,
чтоб взглянуть, голубые ресницы.
И осенний наряд
разыгрался во всей красоте,
И в озёрных глазах
золотою листвой отразился…
Осень, чудо моё!
Ты опять на своей высоте,
И как будто бы дождь
целый месяц в окно и не бился.
Вот за то и люблю,
что всегда ты готова сиять,
Без обид на погоду
ловишь каждый нечаянный случай.
Я не знаю, чем крыть
и какое мне слово сказать,
Так твоя красота
И нежна, и волшебна, и жгуча!
Бессилье старости трудней,
Чем слабость малого ребенка:
Она не ждет благих вестей,
А те же ходунки, пеленки,
Беззубый рот, нетвердый шаг,
И немощь тянет, давит грузом.
А мысли разъедает мрак
Одной вины — что всем обуза.
И нет у старости «потом»,
Не просит зрелищ, чуть бы хлеба.
Молитва стариков о том,
Чтоб Бог скорей прибрал на небо.
И каждый к встрече с ним готов —
Пришли к последнему порогу…
Не обижайте стариков,
Они как дети — ближе к Богу!
Иван Иванович Петров живет в комоде,
Там, где висит его потрепанный пиджак,
Простой пиджак, который скроен не по моде,
А сшит давным давно не ясно кем и как.
На пиджаке его повешены медали,
За Сталинград, за Ленинград и за Берлин,
Ещё был орден, но его давно украли,
Иван Иванович Петров живет один.
В комоде пахнет корвалолом, канифолью,
И кумачом давно исчезнувшей страны.
По вечерам он разговаривает с молью
И фотографиями умершей жены.
Весь год он неизвестен и неведом,
Никто на вы не обратится, ни на ты…
Но раз в году под крик «Спасибо за Победу!»
Его вытаскивают в мир из темноты.
Иван Иванович глядит подслеповато,
Идут мундиры, как солисты из Любэ,
Шагают строем бутафорские солдаты,
И кто-то шепчет: «Это, дедушка, тебе!
Тебе, как ветерану, это надо,
Ну, очень надо это! Точно говорим,
Мол, если что, хоть двести раз пройдем парадом,
Не опозорим если что, не посрамим!».
Иван Иванович смотреть на это станет,
И станет слушать про «свободу на века»,
И маленькую дырочку в кармане
Нащупает дрожащая рука.
Но наконец-то День Победы на исходе,
Заснул в кроватях торжествующий народ,
И кто-то тихо скажет: «Дедушка, свободен»
И поместит Иван Иваныча в комод.
Иван Иванович Петров живет в комоде,
Там, где на плечиках его пиджак висит.
Внутри комода ничего не происходит.
Но мы-то помним, что никто, бл@дь, не забыт.
Всё то, что время унесло,
Назад уже не возвратится.
И как ни поверни весло,
Река судьбы вперед стремится,
И как ни правь ты паруса,
Течение её сильнее…
Уже другие голоса,
Нам незнакомые — слышнее.
И от начала всех начал
Всё дальше, дальше уплываем.
А есть ли где-то там причал,
Пока в пути — не понимаем.
И только ветер донесет
Былого нам воспоминанья,
И за бортом волна качнет
Неисполнимые желанья.
Пустая лодка отдыхать
Приткнется где-нибудь на суше,
И будут в небесах летать
Освободившиеся души.
Но всё же… Всё же до поры,
Пока еще не скомкан парус,
Мы не выходим из игры,
И, что бы там ни показалось,
Летим вперед в просторах дней
Туда, где небеса синей,
Куда нас манит чистый свет,
Где никаких печалей нет…
Словами пишут и картины… Все видят сны… только вот каковы они… ведь это мы… Для каждого свои… Никто не может подсмотреть мечты… Мы там у пропасти стоим… шагнём и иногда взлетим… Там правит нами не Орфей, а души зеркальной мим… несбыточных грёз елЕй… Его льёт Лель… и мы парим… Над суетливым миром… над неравнодушием столь подлым… Где настоящая природа под их взором -роком…Не всем дано быть Лирой… остаться не рваным шрамом… а лечащим бальзамом… они хотят поэтам быть судьбой… причём лишь таковой… но, не всем дано быть Музой роковой…
Паутинки летали. Июль. И каникулы в школе.
Старый парк, а сквозь листья струился иголками свет.
И смеется девчонка на лавке семнадцати лет,
А мальчишка царапает буковки «Коля плюс Оля».
Спит осенний причал, только лодки грустят на приколе,
Пожелтела листва, пятернёю кленовой кружа,
Старый парк ощетинился и превратился в ежа,
А на лавке остались на память лишь «Коля плюс Оля».
Пробегают года, и, казалось бы всё на контроле,
Седина на висках- это иней нежданной зимы,
Год на убыль идёт, удаляемся в прошлое мы,
Только лавочка в парке вздыхает о «Коле плюс Оле».
Всё кончается в мире, кораблик размокнет бумажный.
Где ты, Коля, мальчишка, и где перочинный твой нож?
Где ты, Оля? Твой сын на тебя так ужасно похож…
Ждут на лавочке буквы. Что в принципе, больше не важно.