Блудливый кот весну почуяв шляться,
уходит веря, что любовь сильнее.
Так хочется весною нагуляться -
вне дома ему кажется теплее.
Он уходил из дома по английский,
а возвращался крадучись так тихо.
Придя же дверь царапал словно киска,
моля принять несчастного обратно.
Но ей однажды просто надоело
и день настал с котом тем распрощаться.
Взяла и не открыла ему двери
на коврике оставив дожидаться…
ЖЕРТВА «БОЛЬШОГО ПРОГУЛА»…
**********************************************
Не случилось мне стать поэтом,
был обманчив «входной билет»,
но стараюсь не киснуть, при этом,
нет вопроса - живу я, иль нет…
Годы взяли своё, диктовали
строки мудрые, с болью, с надрывом,
молодые поймут едва ли,
что планета Земля над обрывом…
Понимаю, что поздно, а жаль,
на девятый десяток шагнула…,
надо во время, в этом мораль…,
я же жертва «большого прогула»…
И «прогул» этот ЖИЗНЬЮ зовётся,
не успела я стать поэтом…,
а строка снова льётся и льётся,
не спросив разрешения, при этом…
---------------
Маргарита Стернина (ritass)
Еще один день… в копилку жизни провалился…, оставив теплый след в ДУШЕ…
Давай устроим перезагрузку
Дефрагментацию чувств и души
Разархивируем и реанимируем
Любовь, уважение - Счастьем дыши!
Включим улыбки ранней весной
Нашей жизни, судьбы-предвестницы
Файл создадим многовековой
Будущего залог высокой лестницы…
Достигая вершины голубых небес
Устремляясь к мечтам и надеждам
Помехой не будет ни черт, ни бес
Антивирусник защитит «Касперский!
Защита срабатывает на раз
На два - жизнь продолжается!
В страну с обновлением входит Весна
Встречайте - Земля Пробуждается!
Вера Заварнова /НежнаЯ/
Тот тезис, в ком обрёл предмет
Объём и содержанье,
Гвоздь, на который грешный свет
Повесил Зевс, от страшных бед
Спасая мирозданье,
Кто этот тезис назовет,
В том светлый дух, и гений тот,
Кто сможет точно взвесить,
Что двадцать пять - не десять.
От снега - холод, ночь - темна,
Без ног - не разгуляться,
Сияет на небе луна.
Едва ли логика нужна,
Чтоб в этом разобраться.
Но метафизик разъяснит,
Что тот не мёрзнет, кто горит,
Что всё глухое - глухо,
А всё сухое - сухо.
Герой врагов разит мечом,
Гомер творит поэмы,
Кто честен - жив своим трудом,
И здесь, конечно, ни при чём
Логические схемы.
Но коль свершить ты что-то смог,
Тотчас Картезиус и Локк
Докажут без смущенья
Возможность совершенья.
За силой - право. Трусить брось -
Иль встанешь на колени.
Издревле эдак повелось
И скверно б иначе пришлось
На жизненной арене.
Но чем бы стал порядок тот,
Коль было б всё наоборот,
Расскажет теоретик -
Истолкователь этик:
«Без человека человек
Благ не обрящет вечных.
Единством славен этот век.
Сотворены просторы рек
Из капель бесконечных!»
Чтоб нам не быть под стать волкам,
Герр Пуффендорф и Федер нам
Подносят, как лекарство:
«Сплотитесь в государство!»
Но их профессорская речь -
Увы! - не всем доступна.
И чтобы землю уберечь
И нас в несчастья не вовлечь,
Природа неотступно
Сама крепит взаимосвязь,
На мудрецов не положась.
И чтобы мир был молод,
Царят любовь и голод!
ОСЛОРАЗМИЯ
Мораль… смотри за нею в оба -
Мир грешный соткан из контрастов:
Все, кто по жизни осло*бы,
Всегда, к тому же, ослорасты.
ОРДЕНА
Эстрады полководцы и князья,
Без орденов, конечно же, нельзя,
Но есть такой нюанс - ядрёна мать:
Их надо заслужить - не покупать!
Что злишься ты на юность золотую,
Ворчишь: любви не доверяй?
Век славишь зиму ледяную
И век хулишь лазурный май.
В те дни, как сам ты нимфами пленялся,
Бог карнавала, сам летел в немецкий пляс,
В объятьях у тебя небесный мир качался,
И с милых губ ты нектар пил не раз.
А, Селадон! тогда б свой мир ты сузил -
И, соскочи со стержня шар земной, -
Ты, с Юлией сращён в любовный узел,
Не звал бы этого бедой!
О, вспомяни те розовые нови
И знай: всех философий том
Листается биеньем юной крови;
Не станет смертный божеством.
Так пусть же, лёд рассудка растопляя,
Сердцам горячим биться суждено.
Оставь сынам прекраснейшего края,
Что жалким смертным не дано!
Я если плотью, отданной изъяну,
Мой дух к тюремной пригвожден стене, -
Живя, я ангелом не стану,
Но человеком стал вполне.
О Лаура, зорь восход
В золотом твоём сияет взоре,
Пурпур крови на щеках цветёт,
Жемчуг слёз твоих зовёт
Матерью своей - восторгов море.
На кого падёт его роса,
Тот увидит небеса.
Юноше, кто пьёт её влюблённо,
Засияет солнце благосклонно!
Дух твой ясный, как прибой зеркальный,
Солнечный и беспечальный,
Разгоняет осень вкруг тебя,
И пустыни, прах клубя,
Пламенеют радостью, хрустальной;
Будущности тёмной мгла
Блеском звёзд твоих светла;
Ты ликуешь в прелести своей?
Я же плачу перед ней.
Не окутал ли земли пустыни
Уж давно ночной покров?
Наших замков гордые твердыни,
Всё величье наших городов
На гнилых покоятся закрепах;
Аромат сосут цветы твои
Из гниенья, и в могильных склепах
Свой исток берут твои ручьи.
Посмотри - несутся вкруг планеты;
Пусть, Лаура, скажут нам их светы,
Как в кружении земли
Сотни вёсен протекли,
Сотни тронов вознеслись,
Сотни битв пожаром разлились.
Там, где нивы сталью взрыты,
Их следов ищи ты!
Раньше ль, позже ль - смерть зовёт,
И часов планетных ход
Смолкнет, тьмою скрытый.
Только миг - и солнечную мощь
Смертная погасит ночь!
Ах, спроси, откуда зорь твоих цветенье!
Ты горда огнём очей?
Иль румянцем юности своей,
Занятым у хилого гниенья?
Злой процент возьмёт за ту
Ссуженную красоту
Смерть без сожаленья.
Дева, не глумись над злейшим злом из зол!
Радостный лица румянец -
Только смерти радостный престол.
На ковре цветы струят багрянец,
А под ним вредитель точит пол.
Верь мечтателю, моя отрада:
Только смерть твой взор к себе зовёт,
Каждый луч очей прекрасных пьёт
Жизнь твою, как масло пьёт лампада.
«Крови ток, - кичишься ты, -
Бьётся в жилах, пылкий и упругий».
Но - увы! - тиранов злые слуги
Обрекают тлению цветы.
Все улыбки смерть развеет вмиг,
Словно ветер, что срывать привык
Радужные клочья пены.
Ты напрасно ищешь их следов:
Из весны, её цветов,
Жизни всей убийца неизменный,
Как из зёрен, вырасти готов.
Ах, я вижу - розы облетели,
Смертно бледны сладкие уста;
Щёк твоих младая красота
Отцветёт под холодом метели.
Горьких лет седая мгла
Ключ хрустальный юности остудит.
Никогда Лаура не полюбит,
Никому не будет уж мила.
Дева, крепче дуба молодость поэта,
И о мощь гранитную её
Сломит смерть своё копьё.
Взор мой ясен, как потоки света
Из небес, а дух пылает мой
Ярче света божьего, который
Громоздит и рушит горы
В океане суеты мирской.
Смело мысль несётся по вселенной,
Из пределов рвётся дерзновенно.
Ты горишь? В груди дерзанья жар?
Знай же, дева, радости нектар,
Тот бокал, где божество сияет,
Ядом отравляет.
Жалок, жалок, кто, не зная страха,
Искру божью мнит извлечь из праха!
Ах, созвучий лучших взлёт
Музыку создать бессилен,
Гений, жаркий луч небес, берёт
Тусклый блеск у жизненных светилен.
Он утратил жизни трон,
Рабскому служенью обречён.
Вкруг меня сплетают ежечасно
Мои духи заговор ужасный!
Дай, Лаура, дай немногим вёснам малым
Пролететь, и - чую! - дом гнилой
Пошатнётся на меня обвалом,
И в сиянье дух угаснет мой.
Плачешь ты? Лаура, брось рыданья!
Не моли о счастье увяданья!
Прочь! Злодейка, слёзы осуши!
Иль желаешь ты упадка силам,
Чтоб дрожа я ползал под светилом,
Видевшим орлиный взлёт души?
Чтобы грудь, где пламя встарь горело,
Проклинал я сердцем охладелым,
Дух скорбел с ослепшими глазами,
Чтоб порвал я с лучшими грехами?
Нет! Злодейка, слёзы осуши!
Мой цветок в расцвете оборви ты,
Погаси же, отрок, трауром обвитый,
Со слезами факел мой!
Занавес трагической арены
Падает в начале лучшей сцены,
Тени скрылись прочь - но ждёт театр немой.
ЛЬВЯТА
Перл ушедших мудрецов -
Высшая награда:
Не пинайте мёртвых львов -
Подрастают львята!
Чуть коснёшься ты струны послушной -
Чудо! - то, как статуя, бездушный,
То бесплотный, молча я стою.
Смертью, жизнью - всем ты завладела.
Словно Филадельфиа, из тела
Душу исторгаешь ты мою.
Мир, как будто зачарован,
К звукам сладостным прикован.
Обрывая дней полёт,
Полноту блаженства пьёт.
Самый воздух, замирая,
Чутко внемлет песням рая.
Как меня твой дивный взор -
Всё пленяет звуков хор.
Вот они, как в сладострастной буре,
Гимном счастью вознеслись, -
Так новорождённые, в лазури,
Ангелы стремятся ввысь,
Так из тьмы, где Хаоса владенья,
В грозовую ночь миротворенья
Роем огненных шаров
Извергались тысячи миров.
Звуки льются, то журча украдкой,
Словно ключ по гальке гладкой,
То сильны, как бурный вал,
Бьющий в твердь гранитных скал;
Грозны, как гром, что в оркестр урагана
Мощно врывается гулом органа,
Смутны, как ветер весной
В липовой чаще,
Дышащий негой ночной,
Томный, пьянящий.
Горестны, как полный грустных пеней
Ропот сожалений в той ночи, где тени
Бродят, плача, где Коцит
Волны слёз в глухую даль стремит.
Дева, молви! Не сошла ль ты с неба,
Вестница возвышенная Феба?
Не в Элизии ль возник
Твой божественный язык?
Осень выбрасывает свои потроха листьями, трудоголит.
Топчется по улицам сонного города, непогодой помеченного.
Машет веером, принцесса китайская, учит роли.
А я репетирую бег по встречной.
Мастерю крылья, прикладываю их к ветровке -
Отваливаются. Ангел-хранитель от бед - не панацея.
Вечность кольчужная присобрана в плиссировку.
А мы могли быть единым целым.
Глинтвейн престранный (многовато, пожалуй, перца),
Движенья в твой дом давно уже пере-отточены.
Зверьком одиночества искусано в дыры сердце.
Похоже на яблоко с червоточиной.
Вязну в несбыточном. Усаживаюсь на корточки.
Шарфиком удушиться, уплыть к берегам Камчатки.
Мечтала-ревела-страдала - теперь-выкину-в-форточку.
А для сердца выкрою две заплатки.
Одну на сегодня, а вторую - про запас.
И, улыбаясь, мне ломали крылья,
Мой хрип порой похожим был на вой,
И я немел от боли и бессилья
И лишь шептал: «Спасибо, что живой».
В. Высоцкий
Всё, время - стоп. Поворот - стерня.
Слышишь, хрипит поэт?
Жалит натянутая струна -
Рвётся скупой куплет.
Всё, время - стоп. Не зови - ушла…
Болью застыл кадык.
И не хрипит, не дрожит душа,
Дёргая за язык.
Не раздвоилась пластина жил -
Сам раскачал Парнас,
Но побелел, ведь не пел, а жил.
Жил, словно пел за нас.
Чёрные крылья живых кулис -
С каждым теперь на «ты»,
А город окнами смотрит вниз -
Пенно кипят цветы…
К Коринфу, где во время оно
Справляли праздник Посейдона,
На состязание певцов
Шёл кроткий Ивик, друг богов.
Владея даром песнопенья,
Оставив Регий вдалеке,
Он шёл, исполнен вдохновенья,
С дорожным посохом в руке.
Уже его пленяет взоры
Акрокоринф, венчая горы,
И в Посейдонов лес густой
Он входит с трепетной душой.
Здесь всюду сумрак молчаливый,
Лишь в небе стая журавлей
Вослед певцу на юг счастливый
Станицей тянется своей.
«О птицы, будьте мне друзьями!
Делил я путь далёкий с вами,
Был добрым знамением дан
Мне ваш летучий караван.
Теперь равны мы на чужбине, -
Явившись издали сюда,
Мы о приюте молим ныне,
Чтоб не постигла нас беда!»
И бодрым шагом вглубь дубравы
Спешит певец, достойный славы,
Но, притаившиеся тут,
Его убийцы стерегут.
Он борется, но два злодея
Разят его со всех сторон:
Искусно лирою владея,
Был неискусен в битве он.
К богам и к людям он взывает,
Но стон его не достигает
Ушей спасителя: в глуши
Не отыскать живой души.
«И так погибну я, сражённый,
И навсегда останусь нем,
Ничьей рукой не отомщённый
И не оплаканный никем!»
И пал он ниц, и пред кончиной
Услышал ропот журавлиный,
И громкий крик и трепет крыл
В далёком небе различил.
«Лишь вы меня, родные птицы,
В чужом не бросили краю!
Откройте ж людям, кто убийцы,
Услышьте жалобу мою!»
И труп был найден обнажённый,
И лик страдальца, искажённый
Печатью ужаса и мук,
Узнал в Коринфе старый друг.
«О, как безгласным и суровым
Тебя мне встретить тяжело!
Не я ли мнил венком сосновым
Венчать любимое чело?»
Молва про злое это дело
Мгновенно праздник облетела,
И поразились все сердца
Ужасной гибели певца.
И люди кинулись к пританам,
Немедля требуя от них
Над песнопевцем бездыханным
Казнить преступников самих.
Но где они? В толпе несметной
Кто след укажет незаметный?
Среди собравшихся людей
Где укрывается злодей?
И кто он, этот враг опасный, -
Завистник злой иль жадный тать?
Один лишь Гелиос прекрасный
Об этом может рассказать.
Быть может, наглыми шагами
Теперь идёт он меж рядами
И, невзирая на народ,
Преступных дел вкушает плод.
Быть может, на пороге храма
Он здесь упорно лжёт богам
Или с толпой людей упрямо
Спешит к театру, бросив храм.
Треща подпорами строенья,
Перед началом представленья
Скамья к скамье, над рядом ряд,
В театре эллины сидят.
Глухо шумящие, как волны,
От гула множества людей,
Вплоть до небес, движенья полны,
Изгибы тянутся скамей.
Кто здесь сочтёт мужей Фокиды,
Прибрежных жителей Авлиды,
Гостей из Спарты и Афин?
Они явились из долин,
Они спустились с гор окрестных,
Приплыли с дальних островов
И внемлют хору неизвестных,
Непостижимых голосов.
Вот перед ними тесным кругом
Из подземелья друг за другом,
Чтоб древний выполнить обряд,
Выходит теней длинный ряд.
Земные жёны так не ходят,
Не здесь родные их края;
Их очертания уводят
За грань земного бытия.
Их руки тощие трепещут,
Мрачно-багровым жаром плещут
Их факелы, и бледен вид
Их обескровленных ланит.
И, к привиденьям безобидны,
Вокруг чела их, средь кудрей
Клубятся змеи и ехидны
В свирепой алчности своей.
И гимн торжественно согласный
Звучит мелодией ужасной
И сети пагубных тенет
Вкруг злодеяния плетёт.
Смущая дух, волнуя разум,
Эринний слышится напев,
И в страхе зрители, и разом
Смолкают лиры, онемев.
«Хвала тому, кто, чист душою,
Вины не знает за собою!
Без опасений и забот
Дорогой жизни он идёт.
Но горе тем, кто злое дело
Творит украдкой тут и там!
Исчадья ночи, мчимся смело
Мы вслед за ними по пятам.
Куда б ни бросились убийцы, -
Быстрокрылатые, как птицы,
Мы их, когда настанет срок,
Петлёй аркана валим с ног.
Не слыша горестных молений,
Мы гоним грешников в Аид
И даже в тёмном царстве теней
Хватаем тех, кто не добит».
И так зловещим хороводом
Они поют перед народом,
И, чуя близость божества,
Народ вникает в их слова.
И тишина вокруг ложится,
И в этой мёртвой тишине
Смолкает теней вереница
И исчезает в глубине.
Ещё меж правдой и обманом
Блуждает мысль в сомненье странном,
Но сердце, ужасом полно,
Незримой властью смущено.
Ясна лишь сердцу человека,
Но скрытая при свете дня,
Клубок судьбы она от века
Плетёт, преступников казня.
И вдруг услышали все гости,
Как кто-то вскрикнул на помосте:
«Взгляни на небо, Тимофей,
Накликал Ивик журавлей!»
И небо вдруг покрылось мглою,
И над театром сквозь туман
Промчался низко над землёю
Пернатых грозный караван.
«Что? Ивик, он сказал?» И снова
Амфитеатр гудит сурово,
И, поднимаясь, весь народ
Из уст в уста передаёт:
«Наш бедный Ивик, брат невинный,
Кого убил презренный тать!
При виде стаи журавлиной
Что этот гость хотел сказать?»
И вдруг, как молния, средь гула
В сердцах догадка промелькнула,
И в ужасе народ твердит:
«Свершилось мщенье Эвменид!
Убийца кроткого поэта
Себя нам выдал самого!
К суду того, кто молвил это,
И с ним - приспешника его!»
И так всего одно лишь слово
Убийцу уличило злого,
И два злодея, смущены,
Не отрекались от вины.
И тут же, схваченные вместе
И усмирённые с трудом,
Добыча праведная мести, -
Они предстали пред судом.
Перевод: Н. Заболоцкого
Дубы расшумелись,
И туча летит,
В траве над водою
Пастушка сидит.
У ног её плещет волна, волна.
И во мраке печально вздыхает она,
Ей взоры слеза затемнила.
«И сердце разбито,
И пуст весь свет,
И больше желаний
Не будет и нет.
Позвать свою дочь, богоматерь, вели,
Уже я изведала счастье земли,
Уже отжила, отлюбила».
«Бессильные слёзы,
Напрасен их бег,
Твой стон не разбудит
Умерших вовек;
Но ты утешение мне назови,
Скажи, чем помочь от несчастной любви,
И я помогу благосклонно».
«Пусть слёзы бессильны,
Напрасен их бег,
Пусть стон не разбудит
Умерших вовек!
Но знай, богоматерь, и всем объяви,
Что слаще всего при погибшей любви
Любовные муки и стоны».
Ну наконец угомонился, советы даром не прошли.
Надеюсь, снова ты влюбился в её ланиты и черты.
И взор её тебя чарует, и стан волнует и манит.
Удачи, бывший Казанова, уж ныне верность ей храни.
Siriniya. декабрь 2016.