Я теряюсь опять в суете,
Рассыпаюсь стеклярусом рифм.
Я опять у черты. На черте?
Кто я? Пусть мне ответит старик…
Темнота с колким бисером звезд,
В ней охапкой - душистые сны.
Эта жизнь мне мала. Вопрос:
Мне зачем эта горсть тишины?
Эта жизнь не по росту никак -
Ни шагнуть толком в ней, ни присесть.
И по швам, там, похоже, брак -
На локтях вон прорехи есть.
Может это осколки мечты
Режут прошлое сталью ночей?
В темноте растворяю мосты,
Смех в коробочке для мелочей.
Нерожденных желаний рой
Отпущу. Пусть найдут себе дом.
Если хочешь, им дверь открой,
Зазвучат они серебром.
Что там? Бабочки. Хочешь? Дарю.
Ну, владей и нектаром корми.
Я сейчас к своему ноябрю.
Я люблю заплывать за буйки.
Кому нужны все эти стихи,
Когда женщины плачут и рушатся семьи?
Когда от рубашки веют чужие духи,
В прихожей когда не звучат шаги.
Кому нужны эти песни,
Если дети ждут папу, а папы нет.
Когда нужен нолик, а ставишь крестик.
Когда вокруг эти «если», хоть тресни.
Кому нужны эти ночи,
Когда мужчина любимый становится чужим.
Когда уйти так важно, а не хочешь.
Когда внутри злоба клокочет.
Ты больше «не???» Запачкаем дружбой,
То, где раньше была семья?
Сжимаешься и ровно так, равнодушно:
«Кому это нужно?»
Она бежит по снегу в легком платьице,
И прячет по карманам адреса,
Бежит от понедельника до пятницы,
А в воскресенье смотрит в небеса.
Смеется и баюкает все горести
На осторожно дышащей груди,
И вы ее надежды не оспорите,
И не поймете, что там позади
За этими ажурными предплечьями,
Исписанными строчками стихов,
За этой горькой верой в человечество,
И в человечность поздних женихов.
Ей можно только жить, взлетать на выдохе,
Плести волос растрепанную медь,
Бросать в утробу жизни свои вызовы,
Ей можно только плакать, только петь.
Держательница тихого достоинства,
Хозяйка ног изранено-босых,
Распущенных по ветру мыслей собственница
Владелица эмоций расписных.
Она, она… Она ведь просто девочка,
Тростиночка, снежинка по весне
В реальности осиротело певческой,
В оттаявшей к полудню белизне.
Беречь, беречь, сражаться и заботиться.
Любить, любить, хранить ее в себе,
И слушать, как душа ее колотится,
И слышать только небо, только свет.
Поэзия… Мне жаль тебя, поэзия,
Утопленница, лестница до звезд.
Все реже - божья, чаще - бесполезная.
Последнего отчаянья форпост.
Святыня на задворках нашей алчности,
Души перерождающейся срыв,
Бессонна, безответна и безжалостна
На выселках плохих дешевых рифм.
В гортани жаром слова пересушена,
Избита распродажами творцов,
Залатана, обуглена, простужена,
И сверстана по штампам образцов.
Доедена, домята, перевыпита,
Расплавлена в чаду живых горнил
Страстей земных, раздувшихся до выдумки.
И я любил. Конечно, я любил.
И пел о ней. Желал ее отчаянно,
И часто забывая о словах,
Свободу петь теснил я на окраину,
Скрипящую обманом на зубах.
Но жизнь есть жизнь. Разбила, стерла, вымыла.
Оставила комок нервозных вен,
Несказанность души до жажды выдоха
И страшный шепот грозных перемен.
Да бог с ним. Мы продолжим это шествие,
От вечности до чаянья добра.
Поэзия, мне жаль тебя, поэзия,
Любовница, мятежница. Сестра.
Все кто хорошо летает, во время научились вставать с колен.
По улице ехала техногенная катастрофа, за рулём которой был человеческий фактор
Как же легко мы можем обманывать! Особенно самих себя…
В кафе, где стены с зеркалами,
Где грохот джаза дразнит плоть,
В углу валялся под ногами
Ржаной поджаристый ломоть…
Корить кого-нибудь нелепо
За то, что мир разбогател
И что кусок ржаного хлеба
Никто поднять не захотел.
Но мне тот хлеб, ржаной, «немодный»,
С обидой тихо проворчал:
«Забыли, чай, как в год голодный
Я всю Россию выручал?!
Когда война в дома ломилась,
И чёрный ветер мёл золу,
Тогда небось во сне не снилось,
Чтоб хлеб валялся на полу!
Добро, что люди сыты ныне,
Что столько праздничных судеб.
Но, как заветные святыни,
Нельзя ронять на землю хлеб".
Я протянул поспешно руку
И подобрал ржаной кусок -
Как поскользнувшемуся другу
Подняться на ноги помог.
Вчера дала себе обет, побольше пить и меньше есть.
Но вот беда. Водой не будешь сыт ты никогда.
Пошли ка на фиг все диеты, налягу лучше на котлеты
А утро…- как малыш грудной… Претензий к миру - ни одной… И ноль утрат… И ноль обид… А только чуточку знобит… На холодке и на ветру… И я… Такая по утру.
Кофе из автомата,
Стеною от мира - наушник,
Жизнь комковатой ватой,
Просто быть равнодушной.
В ритме non-stop работа,
Жаль что не целые сутки.
Ночь начинает охоту,
Вот же блудливая сука.
В душу холодной змеёю,
Там на двух нитках заплата.
Что же с моею весною?
Мир мой в тоску впечатан.
На ледяном ложе,
Крошевом снежным мысли.
Надо натягивать вожжи,
Бросить поиски смысла.
Снежною стать королевой,
Только не надо Кая.
Водки, что ли, налейте,
Пусть все внутри выгорает.
Кофе которую чашку,
Сто децибел металла,
Вру себе, что не тяжко,
Все на сто десять баллов.
Завтра работать лучше, чем сегодня … Значит, работать сегодня не имеет смысла.
Самый сильный яд на планете - чувство вины…
С годами стало больше точек,
Все меньше как-то запятых,
И смыслы слоем между строчек,
И больше личных, нажитых.
Чем эти самые живут,
Что вот на паре ног проходят?
Пьют и едят, едят и пьют -
И в этом жизни смысл находят…
Надуть, нажиться, обокрасть,
Растлить, унизить, сделать больно…
Какая ж им иная страсть?
Ведь им и этого довольно!
И эти-то, на паре ног,
Так называемые люди
«Живут себе»… И имя Блок
Для них, погрязших в мерзком блуде, -
Бессмысленный, нелепый слог