Эдвард Мунк «Крик»
Картина «Крик» самая известная картина норвежского художника Эдварда Мунка (1863 - 1944), одно из самых выразительных полотен экспрессионизма. Такую картину современные издатели массовой литературы могли бы уверенно поместить в подборку с названием типа «Десять самых ужасающих картин в истории».
Произведение выполнено художником, как минимум, в пяти версиях (два варианта - масляная живопись, два варианта - пастель, один вариант - литография) и являет собой хрестоматийный пример понятности живописи широкому кругу зрителей. Живопись сложного эмоционального клубка, живопись не внешних форм и цветов, а внутренний выплеск, переданный кистью и красками, ясно и недвусмысленно ощущается людьми. Что хотел сказать Эдвард Мунк? По-моему, вот прямо, что хотел, то и сказал! И все услышали: множество отсылок в массовой культуре, ажиотаж среди коллекционеров, обращения к «Крику» других художников, масса интерпретаций искусствоведов, психиатров, социологов, просто большие деньги на аукционах, и, как справедливо отмечается, деньги платятся не столько за имя живописца, сколько именно за само произведение. И всё это одна сторона дела…
Ко времени написания первого варианта картины (1893 год) жизнь тридцатилетнего Мунка наполнена опытом боли и отчаяния. Даже читать пересказы о том, как умирала его сестра, когда ему было четырнадцать лет, нечаянно представлять, как она молила о спасении и понимать при этом бессилие отца и брата, даже читать это трудно. Что уж говорить о его переживаниях. С 1880 года Эдвард Мунк начинает делиться своими эмоциями, рисуя первые серьёзные картины. И получает жёсткий отказ от норвежского общества. Молодой художник ссорится с отцом-католиком (а его мама умерла, ещё когда ему было пять лет) и уезжает из Норвегии.
Мунк выставляется с переменным успехом во Франции, Германии, снова в Норвегии. Бедность, одиночество, меланхолия… В 1890 году, находясь в Сен Клу под Парижем, Мунк получает известие о смерти отца.
1893 год. Мунк снова в Норвегии, Осло (тогда этот город назывался Христианией), обычная прогулка… «я шёл…», «вдруг…», «неожиданно…», «приостановился, почувствовав…», «дрожа от волнения…» - в этом весь экспрессионизм и для Мунка такие неожиданные спотыкания об реальность тоже типичны. Исследователи отмечают пристрастие Эдварда Мунка к дневниковым записям. Даже рама недавно проданного на Сотбисе одного из вариантов «Крика», содержит авторскую надпись - «историю» создания произведения. В одном из переводов фрагмента дневника читаем:
Я шёл по дороге с двумя приятелями, вдруг солнце зашло и всё небо стало кровавым, при этом я как будто почувствовал дыхание тоски. Я задержался, оперся на балюстраду моста смертельно усталый. Над чёрно-голубым фьордом и городом висели клубы кровавого пара. Мои приятели пошли дальше, а я остался с открытой раной в груди. Громкий, бесконечный крик пронзил окружающую природу.
И всё это - другая сторона дела. «Крик» узнаваем, но узнаваем ли при этом крик?
Кладбище на Эвересте
Не рекомендуется просмотр впечатлительным
Вы наверное обратили внимание на такую информацию, что Эверест - это, в полном смысле слова, гора смерти. Штурмуя эту высоту, альпинист знает, что у него есть шанс не вернуться. Гибель могут вызвать недостаток кислорода, сердечная недостаточность, обморожения или травмы. К смерти приводят и роковые случайности, вроде замерзшего клапана кислородного баллона. Более того: путь к вершине настолько сложен, что, как сказал один из участников российской гималайской экспедиции Александр Абрамов, «на высоте более 8000 метров нельзя позволить себе роскошь морали. Выше 8000 метров ты полностью занят собой, и в таких экстремальных условиях у тебя нет лишних сил, чтобы помогать товарищу».
Трагедия, случившаяся на Эвересте в мае 2006 года, потрясла весь мир: мимо медленно замерзавшего англичанина Дэвида Шарпа безучастно прошли 42 альпиниста, но никто не помог ему. Одними из них были телевизионщики канала «Discovery», которые попытались взять интервью у умирающего и, сфотографировав его, оставили одного…
На Эвересте группы альпинистов проходят мимо непогребённых трупов, разбросанных то там то тут, это такие же альпинисты, только им не повезло. Кто-то из них сорвался и переломал себе кости, кто-то замерз или просто ослаб и всё равно замерз.
Какая мораль может на высоте 8000 метров над уровнем море? Тут уж каждый за себя, лишь бы выжить.
Если так хочется доказать самому себе, что ты смертен, то тогда стоит попытаться побывать на Эвересте.
Скорей всего, все эти люди, которые остались лежать там, думали, что это не про них. А теперь они как напоминание о том, что не всё в руках человека.
Статистику невозвращенцев там никто не ведет, ведь лезут в основном дикарями и малыми группами от трех до пяти человек. И цена такого восхождения стоит от 25 т долларов до 60 т. Иногда доплачивают жизнью, если сэкономили на мелочах. Так, на вечной страже там осталось около 150 человек, а может и 200. И многие, кто побывал там, говорят, что чувствуют взгляд черного альпиниста, упирающегося в спину, ведь прямо на северном маршруте находится восемь открыто лежащих тел. Среди них двое русских. С юга находится около десяти. А вот отклоняться от проложенной тропы альпинисты уже боятся, могут и не выбраться оттуда, и никто их спасать не полезет.
Жуткие байки ходят среди альпинистов, которые побывали на той вершине, ведь она не прощает ошибок и человеческого безразличия. В 1996 году группа альпинистов из японского университета Фукуока поднималась на Эверест. Совсем рядом с их маршрутом оказались трое терпящих бедствие альпинистов из Индии - истощенные, заледеневшие люди просили о помощи, они пережили высотный шторм. Японцы прошли мимо. Когда же японская группа спускалась, то спасать уже было некого индусы замерзли.
Считается, что Меллори первым покорил вершину и погиб уже на спуске. В 1924 году, Мэллори с напарником Ирвингом начали восхождение. Последний раз их видели в бинокль в разрыве облаков всего лишь в 150 метрах от вершины. Затем облака сошлись и альпинисты исчезли.
Назад они не вернулись, лишь в 1999 году, на высоте 8290 м, очередные покорители вершины наткнулись на множество тел, погибших за последние 5−10 лет. Среди них обнаружили Мэллори. Он лежал на животе, словно пытавшийся обнять гору, голова и руки вморожены в склон.
Напарника Ирвинга так и не нашли, хотя обвязка на теле Мэллори говорит о том, что пара была друг с другом до самого конца. Веревка была перерезана ножом и, возможно, Ирвинг мог передвигаться и оставив товарища, умер где-то ниже по склону.
Ветер и снег делают своё дело, те места на теле, которые не прикрыты одеждой, обглоданы снежным ветром до костей и, чем старше труп, тем меньше на нем остается плоти. Эвакуировать мертвых альпинистов никто не собирается, вертолет не может подняться на такую высоту, а тащить на себе тушку от 50 до 100 килограмм альтруистов не находится. Так и лежат непогребенные альпинисты на склонах.
Ну не совсем уж все альпинисты такие эгоисты, всё-таки спасают и не бросают в беде своих. Только многие, кто погиб - виноваты сами.
Ради установленного личного рекорда бескислородного восхождения, американка Френсис Арсентьева уже на спуске пролежала обессиленная двое суток на южном склоне Эвереста. Мимо замершей, но еще живой женщины проходили альпинисты из разных стран. Одни предлагали ей кислород (от которого она первое время отказывалась, не желая портить себе рекорд), другие наливали несколько глотков горячего чая, была даже супружеская пара, которая пыталась собрать людей, чтобы стащить ее в лагерь, но и они вскоре ушли, так как подвергали риску собственные жизни.
Муж американки, русский альпинист Сергей Арсентьев, с которым они потерялись на спуске, не дождался её в лагере, и пошёл на её поиски, при которых тоже погиб.
Весной 2006 года одиннадцать человек погибли на Эвересте - не новость, казалось бы, если бы один из них, британец Дэвид Шарп, не был оставлен в состоянии агонии проходящей мимо группой из около 40 альпинистов. Шарп не был богачом и совершал восхождение без гидов и шерпов. Драматизм заключается в том, что имей он достаточно денег, его спасение было бы возможно. Он и сегодня был бы жив.
Каждой весной на склонах Эвереста, как с непальской, так и с тибетской стороны вырастают бесчисленные палатки, в которых лелеется одна и та же мечта - взойти на крышу мира. Возможно, из-за пестрого разнообразия палаток, напоминающих гигантские шатры, или из-за того, что с некоторого времени на этой горе происходят аномальные явления, место действия окрестили «Цирк на Эвересте».
Общество с мудрым спокойствием взирало на этот дом клоунов, как на место развлечений, немного волшебное, чуть абсурдное, но безобидное. Эверест стал ареной для цирковых представлений, тут совершаются нелепые и смешные вещи: дети приходят на охоту за скороспелыми рекордами, старики совершают восхождения без посторонней помощи, появляются эксцентричные миллионеры, не видевшие кошек даже на фотографии, на вершину совершают посадку вертолеты… Список бесконечен и не имеет ничего общего с альпинизмом, но много общего с деньгами, которые если и не двигают горами, то делают их ниже. Однако, весной 2006 г. «цирк» превратился в театр ужасов, стирая навсегда образ невинности, который обычно ассоциировался с паломничеством на крышу мира.
Весной 2006 года на Эвересте около сорока альпинистов оставили англичанина Дэвида Шарпа одного умирать посреди северного склона; стоя перед выбором, оказать помощь или продолжить восхождение на вершину, они выбрали второе, так как достичь самой высокой вершины мира для них означало совершить подвиг.
В тот самый день, когда Дэвид Шарп умирал в окружении этой хорошенькой компании и в полном презрении, средства массовой информации всего мира пели дифирамбы Марку Инглису, новозеландскому гиду, который за неимением ног, ампутированных после профессиональной травмы, взобрался на вершину Эвереста на протезах из углеводородного искусственного волокна с закреплёнными на них кошками.
Новость, представленная СМИ как суперпоступок, как доказательство того, что мечты могут изменить действительность, скрывала в себе тонны мусора и грязи, так что и сам Инглис стал говорить: никто не помог британцу Дэвиду Шарпу в его страданиях. Американская веб-страница подхватила новость и начала тянуть за ниточку. На конце ее - история человеческой деградации, которую трудно понять, ужас, который утаили бы, если бы не средства информации, взявшиеся расследовать случившееся.
Дэвид Шарп, поднимавшийся на гору самостоятельно, участвуя в восхождении, организованной фирмой «Азия Треккинг», умер, когда его баллон с кислородом отказал на высоте 8500 метров. Это случилось 16 мая. Шарп не был новичком в горах. В свои 34 года он уже восходил на восьмитысячник Чо- Ойю, проходя наиболее сложные участки без использования перил, что может и не является героическим поступком, но по меньшей мере, показывает его характер. Неожиданно оставшись без кислорода, Шарп сейчас же почувствовал себя плохо и тотчас же рухнул на скалы на высоте 8500 метров посреди северного гребня. Некоторые из тех, кто его опередил, уверяют, что думали, что он отдыхает. Несколько шерпов поинтересовались его состоянием, спрашивали, кто он и с кем путешествовал. Он ответил: «Меня зовут Дэвид Шарп, я здесь вместе с „Азия Треккинг“ и просто хочу поспать».
Новозеландец Марк Инглис, с двумя ампутированными ногами, переступил своими углеводородными протезами через тело Дэвида Шарпа, чтобы достичь вершины; он был один из немногих, кто признал, что Шарпа действительно оставили умирать. «По меньшей мере, наша экспедиция была единственной, которая что-то сделала для него: наши шерпы дали ему кислород. В тот день мимо него прошли около 40 восходителей, и никто ничего не сделал», - заявил он.
В противовес общепринятому мнению, большинство людей умирает на Эвересте во время хорошей погоды, а не тогда, когда гора покрывается тучами. Безоблачное небо воодушевляет любого, независимо от его технического снаряжения и физических возможностей, вот тут то его и подстерегают отёки и типичные коллапсы, вызванные высотой. Этой весной крыша мира знала период хорошей погоды, длившийся на протяжении двух недель без ветра и туч, достаточный, чтоб побить рекорд восхождений в это самое время года: 500.
При худших условиях многие не стали бы подниматься и не погибли бы…
Несколько дней спустя двух членов одной экспедиции из Кастилии Ла Манчи хватило, чтобы эвакуировать одного полуживого канадца по имени Винс с Северного седла (на высоте 7000 метров) под равнодушными взглядами многих из тех, кто там проходил.
Немного позднее был один эпизод, который окончательно разрешит споры о том, можно или нет оказывать помощь умирающему на Эвересте. Гид Гарри Кикстра получил задание вести одну группу, в которой среди его клиентов фигурировал Томас Вебер, имевший проблемы со зрением вследствие удаления в прошлом опухоли мозга. В день подъёма на вершину Кикстра, Вебер, пять шерпов и второй клиент, Линкольн Холл, вышли вместе из третьего лагеря ночью при хороших климатических условиях.
Обильно глотая кислород, немного более чем через два часа они наткнулись на труп Дэвида Шарпа, с брезгливостью обошли его и продолжили путь на вершину. Вопреки проблемам со зрением, которые высота должна была бы обострить, Вебер взбирался самостоятельно, используя перила. Всё происходило, как было предусмотрено. Линкольн Холл со своими двумя шерпами продвинулся вперёд, но в это время у Вебера серьёзно ухудшилось зрение. В 50 метрах от вершины Кикстра решил закончить восхождение и направился со своим шерпом и Вебером обратно. Мало - помалу группа стала спускаться с третьей ступени, затем со второй… пока вдруг Вебер, казавшийся обессиленным и потерявший координацию, не бросил панический взгляд на Кикстру и не огорошил его: «Я умираю». И умер, падая ему на руки посреди гребня. Никто не мог его оживить.
Сверх того, Линкольн Холл, возвращаясь с вершины, стал чувствовать себя плохо. Предупреждённый по радио Кикстра, всё ещё находясь в состоянии шока от смерти Вебера, послал одного из своих шерпов навстречу Холлу, но последний рухнул на 8700 метрах и, несмотря на помощь шерпов, на протяжении девяти часов пытавшихся его оживить, не смог подняться. В семь часов они сообщили, что он мёртв. Руководители экспедиции посоветовали шерпам, обеспокоенным начинающейся темнотой, оставить Линкольна Холла и спасать свои жизни, что они и сделали.
Но в том же году был случай, когда люди остались людьми. В украинской экспедиции парень провел почти там же, где американка, холодную ночь. Свои спустили его до базового лагеря, а далее помогали более 40 человек из других экспедиций. Легко отделался - четыре пальца удалили.
«В таких экстремальных ситуациях каждый имеет право решать: спасать или не спасать партнера… Выше 8000 метров ты полностью занят самим собой и вполне естественно, что не помогаешь другому, так как у тебя нет лишних сил». Мико Имаи.
Соловей, стал быть, разбойничек после смены по глухому лесу гулял, приключений себе на могучую попку искал, каждый куст шевельнул, в каждое дупло заглянул и таки нашел, придурок.
Ежик малый пьянехонький после пьянки с друзьями-пьяницами крепким дрыхом на лавке дрых:
- двести шестая часть первая ему снилась,
- новые носки снились и медаль к ним «За взятие Лукоморья», - папины алкогольные бредни по наследству снились,
- скорый поезд «Москва-Пекин» неизвестно зачем чудился,
- старые носки тоже страхом ужасным снились, будто один носок на голову ему напялился, а другой в углу дурень дурнем стоит, и немой вопрос у него в глазах.
Кряхтел во сне ежик, чего греха таить - пукал, даже сходил под себя немножко, чуть-чуть совсем, как только ежики могут.
Мирно спал, никого, кроме как себя за красный нос, не трогал, и зла никому не желал.
А Соловей, хрен косматый, не в колокольчик ему позвонил и не об тряпочку ноги вытер, а помойной рожей своей дверь ежикову с петель сорвал, шпорами ежиков порог своротил и в трюмо старинном непотребной своей дикостью отразился.
А ежик-то спал себе да храпел, и дальше бы спал, они, ежики, спать мастера, и лучше их никто не способен, а тут как-то он совсем разоспался, ажно лапоньки в подпол свесил, ажно ртом слюнявым пузырь намного больше себя самого выдул.
И в каморке у него тьма египетская стояла, а из подпола картошка глазками белыми во тьму глядела, и не собирался ежик раньше четверга просыпаться.
Но вот крикнул Соловей-разбойник в первый раз, топнул, присел, свистнул, хрюкнул, горку хрустальную потной ладонью с серванта сшиб:
- и приснились ежику сорок третий год и блиндаж заваленный, - хлястик от шинели приснился и поля под танками,
- треуголка в мазуте на башке отчаянной и гармонь, навылет пробитая, мертвая, сникшая, с кнопками стертыми и картинкой клеенной.
И заворочался ежик. И вздохнул. И одну шестую часть сна своего крепкого потерял.
А дурак приблудный в темноте кромешной плечиком откормленным развернулся - и прощай, телевизор ежиков, извини, Ангелина Вовк, память вечная тебе, «Сельский час».
И заплакал ежик во сне.
Лапкой маленькой в перьевую подушку вцепился, две иголки со звоном на пол упали, многострадальная печень под шкуркой расширилась.
И приснился ежику апрель-месяц.
- Сопла в дыму раскаленные и бормотанье ларингофонное,
- правая мачта вслед за левой медленно отошла,
- руки хлопотливые перед лицом носятся,
- тумблеры нажимают,
- под забралом улыбка испытанная потеет,
- со спины холодная струйка каплет,
- взгляд тоскливый через стекло вниз
- а там собаки, собаки, собаки в трусах футбольных с фистулами и в шлемах, две болонки по ковру к трибуне бегут с докладом, и не добегают, бедные, и наземь, дергаясь, падают, воздуху им не хватило, воздуху…
И застонал во сне ежик, и во сне ногами задрыгал, педальку тормозную ища, прекратить виденья желая, подушку тонкую насквозь слезой промочив и пальцем крохотным по полу бороздя.
Взреготнул Соловей, блин, разбойничек,
- жеребцом каурым заржал,
- копытами сорок пятыми расстучался,
- растопырил тело свое во все стороны и ручищи к ежику вытянул,
- и клюв свой нечистый на ежа разинул,
- и помоями в личико мелкое дохнул.
И сожрать ежа приготовился, изжевать его вместе с потрохом,
- вместе с горем и думой о Родине,
- вместе с колючками и песней маминой, вкупе с наволочкой, пером и любовью давней к подруге забытой в зимнем лесу,
- когда один только дятел поцелуям свидетель, и тот не стучит, а только глаз свой дебильный косит на то, что два ежа в клубке вытворяют,
- и глаз его дебильный верить себе не хочет…
Потому что отменно силен в любви ежик и весьма причудлив, и кто юннатом в уголке за ежами с детства приглядывал - тому не надо потом книжки листать и многоопытных друзей расспрашивать.
Ты только увидь однажды, как ежик с подругой за куст пошел, и окуляры подкрути, и глаза заузь, лейкопластырем пасть себе на время заткни, чтобы от восхищенного вскрика твоего у ежей настроение не упало.
И будет тебе, браток, зрелище, от которого кровь в жилах в обратную сторону понесется,
- а комочком ваты уши себе заткнуть не забудь, ибо вздохи и стоны ежиные даже траву краснеть заставляют, и цветочки в другую сторону отворачиваются,
- и тебе этого лучше не слышать, а то жена твоя угрюмым молчанием своим тебя до бешенства доведет…
А Соловей-то… Разбойник-то этот…
Не повезло ему.
Разбудил-таки придурок ежика.
Не то чтобы совсем проснулся ежик, но угловатое чудище возля кровати заметил и движением брезгливым прихлопнул.
И правильно. И поделом ему. Так и надо.
НЕХЕР ЕЖИКА В ЕГО ДОМИКЕ ТОРМОШИТЬ.
* * * * *
В ежа если стакан водки влить - у него колючки сразу в гребень собираются. Стоит, качается, сопли по полу, нос красный, а если еще и очкарик - вообще противно смотреть.
В голову ему быстро ударяет, а песни у них сплошь идиотские, он так-то двух слов связать не может, а тут еще икает, приплясывать начинает, и балалаечку обязательно, они всегда с балалаечками ходят, без них в спячку впадают, а если пьяный еж разорался, так через полчаса их штук триста понаедет веселых с бабами, с граммофоном и с салатами.
И тут, если жить хочешь - наливай всем. Водка кончается - растворитель наливай, уксус, им лишь бы глотки залить, чтоб булькало, когда они по очереди с письменного на воздушные шарики прыгают, это у них старинная забава.
Или один на шифоньер залезет и оттуда какие-нибудь грубые слова говорит, а остальные внизу хором повторяют, и кто первый застесняется, тот идет колеса у милицейских машин протыкать.
А если баб они с собой много привезли, то начинаются у них танцы, и свет выключают, а целуются они громко, и если ты как дурак засмеешься, то они свет включают, и на ихние лица тебе лучше не смотреть.
И упреки их просто выслушать - считай, легко отделался.
Деньги у них часто бывают, а чувства меры никакого, и к полуночи вся пьяная орда только в кураж входит, включая тут же рожденных и только что зачатых.
Здесь, правда, они о политике больше орут, но при этом пляшут, а кто устал, того силой пляшут, а если орать не может, то хрюкать должен, иначе у них считается не мужик, и они пальцами показывают.
И когда под утро все ежи кучей на полу храпят, а один в углу еще топчется и покрикивает - упаси тебя Господь ему замечание сделать.
Враз все проснутся и снова начнут.
Hадо обязательно дождаться, когда последний еж фуражку на пол скинет, крикнет:
- «Баста, карапузики!»
И сам свалится.
Только тогда их можно сметать веником в совок и выносить на улицу. В общем, много хлопот с этими ежами.
ПОЭТОМУ Я К НИМ С ВОДКОЙ - НИ-НИ.
* * * * *
Лесному ежику если наперсток водки предложишь, он сразу тебе в ноги кланяется, в хату просит зайти, бороденкой порог подметает.
Приветливый они народ, особенно если у тебя в бутылке еще осталось и если не браконьер ты, а заяц или дятел приличный.
Таким они завсегда рады, каждое рыло по четыреста книксенов тебе с одного наперстка сделает, а если второй нальешь, так они в твою честь сначала в ладоши хлопают, пока не оглохнешь, а потом самый почтенный еж в эту же честь речь говорит.
Как отбормочется, его снова нафталином прокладывают и обратно в сундук прячут, а ты должен благодарственно ногой топнуть, третью налить и отвернуться.
Они за твоей спиной когда вылакают, у кого-то обязательно нервы сдают, и он верещать начинает.
Пока они балалайку ищут, ты под крик и писк должен на губе играть, что помнишь, и глазами вращать, иначе праздника не получится, а получится другое, и тебя, холодного, где-нибудь за рекой в овраге найдут.
Балалайка ихняя заметной музыки не дает, но организует хорошо, и через два-три песнопения весь клубок во главе с тобой идет медведю в морду стучать, или над муравейником зонтик ставить, или к божеству ихнему устами прикладываться.
Оно у них с виду пенек простой, но огромная в нем моральная сила и мудрость заключены, а кто этого не понимает, того за руки берут и - поминай как звали об пенек!
Зато ежели ты порядки знаешь, чужими святынями не брезгуешь, то выделят тебе из клубка и предложат самую первейшую красавицу.
Тут тебе, как мужчине, впечатлений на две жизни хватит, и, как краеведа, тебя ублажит, и не далее как через час детей твоих приведет, все - копия ты, только маленькие и с 3иголками вместо перьев.
И когда за поколение новое последнюю, сэкономленную, пить будете, крикни на весь лес так, чтоб белки с веток посыпались.
И если одна из них на тебя упадет, значит, счастливый ты, и долго жить будешь, и даст тебе Бог здоровья.
А ЕЖИ В БЕДЕ НЕ ОСТАВЯТ.
* * * * *
Пьяный еж в тулупчике с вылупленными до щелчка глазами на голос не реагирует, от выстрела не падает, из-под колеса невредим выходит.
Семейный еж, годовую норму в три глотка хлопнув и супругой своей занюхав, удалью молодецкой с паровозом поспорить может.
У самого лучшего паровоза лошадиных сил - всего ничего, и дыму в целом немного, и гудок слабоват.
А когда еж дурной заспиртованный с неизвестными намерениями на крыльцо выходит - даже тетерева тупые в снег забиваются и моргать не смеют, а Потапыч в берлоге от предчувствий пластом лежит.
А ежик пьяный, перед тем как жизнь лесную на уши опрокинуть, обычно подолгу бессмысленным взором в перспективу глядит.
Часа два.
Как наглядится, как у него к жизни лесной отвращение в полной мере созреет - так блюет ежик. Но не продуктами, коих потребление зимой сокращается, а словами ругательными, кои выговорить толком не может и поэтому мычит непереводимо.
Часа полтора.
У окрестной живности в это время спонтанные роды учащаются многократно, невзирая на пол и возраст, мгновенные мутации происходят и массовые параличи.
А если еж одаренный с детства и в самом конце излияний высокую ноту возьмет - весь лес, включая деревья, холодным потом покрывается и о всех своих нуждах, кроме большой и малой, накрепко забывает.
Едино только леший в наушниках и черных очках орущего ежа вытерпеть может, да и то потом неделю головой трясет и хвоста поднять не в силах.
А еж нетрезвый, на весь мир криком Господним наорав, смирен становится и тих, как мышка в пургу.
Поворачивается ежик задом и в избу к себе уходит, где три-четыре дня камнем молчит, дышит редко и на телеграммы не отвечает.
Об это время можно зайти к ежу в дом и с порога его облаять зверски, и очки с него сорвать, и в лысину ему высморкаться, и за язык отвисший дернуть.
Ежик даже пальцем не пошевелит, потому как по самую макушку в себя погружается, затворяется там, и хрен его оттуда выманишь.
А вот если ты уходя попрощаться забудешь - то больше тебе ежик не друг. В том смысле, что хана тебе.
Опомнившийся и личиком посвежевший, ежик тебя в дому твоем вскоре навестит и уши твои огромные на твоих же воротах прибьет.
А ворота эти тебе на могилку поставит, в которой от тебя только рожки да ножки лежать будут, а все остальное ежик злопамятный в пушку зарядит и по домику твоему шаткому в упор выпалит.
Так что прежде чем медитирующего ежика носом по полу возить и зад его мудрый пинать, ты в зеркало погляди - надолго ли у тебя здоровья хватит, когда ежик в себя придет, к тебе придет и трезвой рукой из тебя за веревочку душу потянет.
А в целом добрее ежа в лесу зверя найти трудно. Хотя злее его даже в городе никого нету.
ПОЭТОМУ ИМЕЙ ЕЖА ДРУГОМ, ВОВРЕМЯ ЕМУ КЛАНЯЙСЯ И В ДУШУ ЕМУ ГАДИТЬ НЕ СМЕЙ.
А то… См. выше.
«С Таней мы встретились в бомбоубежище поздней осенью 1941 года. Она писала дневник, и я писала дневник. Мы советовались. Но она писала кратко. Я, помню, ее спрашивала: Таня, почему ты так кратко пишешь? „Умерла мама“, „Умерла бабушка“, „Лека умер“. А она отвечает: во-первых, сил нет, а потом, говорит, боюсь сделать ошибки. А потом и в бомбоубежище школу закрыли, электричество отключили, занятия прекратились. Да и вообще все прекратилось», - вспоминает Наталья Федоровна Соболева.
84-летняя Наталья Соболева, несмотря на возраст, блокаду помнит в мельчайших деталях. В 41-м ей исполнилось 11 лет. Она вела дневник, но потом он потерялся. Однако это не мешает ей помнить имена, даты и подробности. Вместе с внучкой Аней однажды они обошли все памятные ей места на Васильевском острове - дом, где была их комната, бомбоубежище, где учились, подвалы, где прятались.
Ужасы зимы 1942 года, о которых другие бы умолчали, Наталья Соболева рассказывает с удивительным спокойствием. По ее словам, долгое время она сама боялась о них вспоминать, ей страшно было зайти в Музей блокады, который тогда находился в Соляном переулке, она не смотрела фильмы о войне, предпочитая жизнерадостное кино о любви. Но сейчас хочет рассказать. Чтобы предостеречь.
Таня Савичева
«С Таней мы были знакомы лет с шести, до школы, - вспоминает Наталья Федоровна. - Мы жили рядом - она в доме 13, а мы в доме 3 по 1-й линии Васильевского острова. Вместе бегали в керосиновую лавку. Нам обеим нравился запах. И она, и я, как только есть возможность, мы туда спускались и - фссссс - нюхали. Тогда керосин продавался не в бутылях, а был налит в огромную ванну, в которой переливался всеми цветами. И она смотрела завороженно, и я».
Потом они учились в 16-й школе, в параллельных классах. Наташа вместе с другими учениками дразнила Таниного брата: «Толстый, жирный, поезд пассажирный». «Потом он погиб на фронте».
Еще их объединяла любовь к сладкому: «В доме 13 была булочная, ее, кстати, закрыли только в 2004 году. Это была очень хорошая булочная, она принадлежала отцу Тани. Потом ее отняли, а отец вскоре скончался. У меня дед тоже владел пекарней и кондитерскими. Мы очень хорошо в этом деле обе разбирались - приходили туда и обсуждали изделия: бублики, баранки».
«Когда мы учились в бомбоубежище, я помню, что Таня сидела впереди меня - худенька такая девочка, истощенная, с очень сереньким личиком. На ней был платок, но она все время мерзла».
Школа 16, в которой они учились, во время войны превратилась в военный госпиталь. Поэтому сначала детей собирали в полуподвальном помещении красного уголка дома 1/3 по 2-й линии. О своей блокадной учительнице бабушка много рассказывала внучке Ане, а та написала сочинение, вошедшее в книгу «Дети войны». Пожилая учительница во время бомбежек уводила детей в бомбоубежище Академии художеств, прижимая к себе самых маленьких. «Стойкий оловянный солдатик», как ее прозвали дети, всегда приносила на урок свою маленькую собачку. Во время перемен собачка вставала на задние лапы и выжидательно смотрела на хозяйку, а та незаметно давала ей кусочек хлеба - размером с грецкий орех. Собачка слизывала его и просила еще. В глазах у учительницы стояли слезы. Дети к тому времени уже голодали, но никто не возмущался. Старая женщина была одинока, и собака была для нее как ребенок. Однажды учительница не пришла… Потом дети узнали, что кто-то в парадной вырвал собачку из рук учительницы. Через три дня женщина умерла от горя. От голода тогда еще не умирали, только опухали.
Сумасшествие мамы
Если сначала родители все отдавали детям, то вскоре, когда на детские карточки стали давать больше хлеба, родители просили хлеб у детей. «Мама говорила: „Иначе я умру“. Она правильно говорила. Она бы умерла. Но нам было непонятно, ведь все время она давала нам, а теперь отнимает. К тому моменту она ослепла и еле ходила. У нее было безразличие ко всему, даже к детям, лишь бы напитать себя. Страшный инстинкт выживания».
Наталья Соболева вспоминает, как она поняла, что мать ослепла. Они шли через первую линию Васильевского острова. «Мама была слаба и опиралась на мое плечико - вот это вот, - Наталья Федоровна подергивает правым плечом. - Мама ногти не стригла и впивалась ими в меня. И вдруг я отошла от нее, потому что не могла терпеть больше. А она смотрит на меня и говорит: „Дрянная девчонка, где ты?“ Смотрит и говорит - я поняла, что она меня не видит. Не видит! Я даже обрадовалась - ведь она не схватит меня за плечо… и она не схватила. Потопталась на месте и пошла. Так она дошла до трамвайных путей. А они вот на столечко выступают. Она ногой - раз-раз. А ноги не поднимаются, она могла только шаркать. Я смотрю - она опустилась на колени и поползла. Переползла трамвайные пути, а зацепиться, чтобы подняться, не за что. И она ползет дальше. Я с ужасом смотрю, а она ползет и ползет. Так она доползла до стены, встала и пошла… А однажды она поднималась по лестнице, держась за перила, а сверху спускался мужчина - таким же образом. Вот они встали друг напротив друга как столбы и не могли разойтись - сил не было. Я помогла их развести».
Мама сварила супчик
Другой случай Наталья Соболева называет «почти анекдотическим»: «Захожу я домой, а там пахнет чем-то теплым и даже вареным. Хорошо пахнет. А мама уже такая полусумасшедшая, сидит на кровати и говорит: «А я сварила супчик - хочешь поесть?» Я так удивилась - откуда вдруг супчик? Говорю: «Хочу. А из чего супчик?» «А я мокрицы набрала», - отвечает. А мокрица тогда дефицит была. Ее выщипали по всему городу. Она дает мне кастрюлю, я наливаю, черпаю ложкой, а там, на листьях мокрицы - вши и волосы. Рыжие, черные, седые. Оказалось, что она доплелась до врача, а там был кабинет санобработки, из которого волосы выкидывали во дворик. Вся трава была покрыта этими «отходами». Но мама-то этого не видела. Я отодвинула тарелку. А она сказала: «Ну давай я тогда съем. Не пропадать же добру».
Съесть чью-то жизнь
«Вот стоишь в очереди, даешь карточку: если она у тебя - ты отвечаешь, если даешь продавцу - то продавец отвечает. Он вешает хлеб - если карточку он передал вам и в этот момент хулиган вырвал - то все, продавец уже не отвечает, - рассказывает Наталья Федоровна. - И точно так же с хлебом: пока он лежит на весах - это ответственность продавца, как только вы начинаете протягивать руку, а в этот момент другая рука прямо с весов хватает этот кусок - ваша. И думаете что - вор бежит? Нет, он падает и тут же ест-ест-ест. А толпа дружно начинает его избивать. Никакого сочувствия - потому что он сожрал чью-то жизнь. А как правило, это были 13−14-летние мальчики, которым надо было прожить на иждивенческие карточки».
Кулечек счастья
В ту зиму 11-летней Наташе запомнились два радостных события - день рождения брата и встреча 1942 года, потому что для детей организовали елку.
«Брат попросил маму купить ему пушечку - и мама купила пушечку, которая стреляла горохом. Мама ему достала где-то 10 штук горошин, и он потом их расстрелял по углам - и растерял, и очень переживал, что нечем стрелять».
Елку организовали в каком-то помещении на 14-й линии. «Самое главное, что на второе давали гречневую кашу с котлеткой - это я запомнила на всю жизнь. И даже стаканчик киселя. Но и это было не все: когда мы уходили, нам дали по кулечку, в нем было несколько печенек, пряник и конфетка. Я запомнила, как долго нас учили глубоко прятать кулечки, чтобы никто не отнял. Елка даже не важна была. В кулечке было такое счастье невероятное. А Тани Савичевой не было - она дома осталась».
Все книги о еде
Наталья коротала дни чтением. «У нас была большая библиотека. Я помню, был дикий холод, а я читала об Амундсене. Я знала, что он погиб среди льдов и его тело не нашли. Но в книге его чудесным образом обнаружили замерзшего, но живого - и отогрели: это меня увлекало».
Но вскоре читать стало невозможно: с ужасом Наташа обнаружила, что все книги о еде: «бабушка позвала нас завтракать», «папа пришел с работы, и мы стали есть и поставили щи, борщ, рассольник»… Живот тут же сводило судорогами, и чтение приходилось срочно заканчивать.
Дядя Коля
Однажды поздно вечером на Васильевский остров к Соболевым пришел дядя Коля и остался. Он жил в Петергофе, там остались жена Наташа и девять детей. Работал он в Петербурге, в паровозном депо.
В то утро он вышел из дома и пошел к станции, чтобы поехать на работу. Но поезда почему-то не шли. Он пошел до Стрельны пешком. Оттуда сел на трамвай, отработал смену и собрался ехать домой. Но ему сказали, что ехать ему некуда - немцы заняли и Старый, и Новый Петергоф, и Стрельну. Так, за одну смену, немцы вплотную подошли к городу.
«Он вовсю ел дуранду - несколько мешков принес с предприятия, у него стоял двухметровый самовар, и он пил без конца. Чтобы было ощущение, что полный желудок. Врачи потом констатировали полную дистрофию. Организм ничего не получал от этих жмыхов - дуранды, а ощущение сытости было. Говорят, что люди тихо умирают. Но нет. Моему папе казалось, что вокруг какие-то чудики ходят, а дядя вообще убить соседку хотел. Все папу моего подговаривал: „Зачем она нужна, она одинокая, никому не нужна, а ведь у меня девять детей. И они погибнут, у тебя двое детей, они погибнут без тебя“. Но отец отказался. Дядя умирал страшно и перед смертью все время кричал. „Таля, детки. Таля, детки… не увижу я вас больше, не увижу“ - так кричал и умирал-умирал, долго и мучительно».
В комнате Соболевых в январе 1942 года умирали двое - отец и дядя. 21 января скончался отец Наташи. Перед смертью у него были галлюцинации - все казалось, что по квартире ходят призраки, показывал на них пальцем. «Когда умер папа, мы еще что-то чувствовали. Мы с мамой его свезли на Смоленское кладбище, дали хлеба там какому-то дяде с мальчишкой - они выкопали могилу», - рассказывает Наталья Соболева. В тот день семья получила паек, который ждала с начала месяца.
А паек был приличный. «Даже вино было, - вспоминает Наталья Соболева. - Дядя тогда уже не кричал, не говорил, но еще был теплый: наверное, в коме, и мама сказала влить ему вина. И я помню, как я поливала им лицо дяди».
«Дядя Коля продержался до конца января. 31 января к нам пришли с проверкой - мы говорим „видите, теплый, живой“. Ну и нам на него дали карточку. А он через день умер. Вот и досталась нам его карточка на февраль. Может, поэтому удалось продержаться и нам, и маме еще месяц». Дядю похоронили в братской могиле на Серафимовском кладбище - Смоленское уже было закрыто.
Расстрел семьи дяди Коли
Жену дяди Коли Наталью, которая осталась с детьми в оккупированном немцами Старом Петергофе, ждала страшная судьба. Из девяти детей троих самых старших - двух девочек и мальчика - забрали в Германию на работы. Из оставшихся шести детей 11-летний мальчик погиб от осколка, когда бежал в бомбоубежище. Остальные спаслись потому, что остались в землянке. «Чтобы выжить, помогали „и нашим и вашим“. Когда немцы узнали, что они помогали партизанам, они приказали тем покинуть землянки немедленно. На улице минус 25. Идти некуда. Тетя подумала, что припугнули, и осталась. А немцы пришли, выставили всех, показали пальцем на три землянки - раз-два-три, выходи. Тети Наташина землянка была третья. Как рассказывали, тетя моя стояла, у нее двухлетний ребенок на руках, тут трехлетний, пятилетний к ней приложился, рядом семилетний, а позади их подпирала 12-летняя девочка. Всех положили…»
Трое детей, которых отправили в Германию, выжили и вернулись. «В Германии они работали на военном заводе, в какой-то степени отливали бомбы для нас. Но это были почти дети, как их можно осуждать. Когда они вернулись, им не позволили даже заехать в Ленинград - прямиком отправили поднимать Волховстрой, вместе с пленными немцами. Условия там были хуже концлагерей: одна койка на двоих. Немцы недоумевали: „Нас-то понятно за что, а вы что сделали?“ Брат Женя пытался пробраться домой - в Петергоф. Но его поймали и посадили».
Дедушка и бабушка
Дедушка Иван Егорович умер 31 января 1942 г., потому что они с бабушкой Анной Петровной не могли три дня достать хлеба. Тогда была длительная задержка. Карточки были, но получить по ним продукты было сложно. «Я сама тогда ходила за хлебом аж на Петроградскую сторону. Мы стояли целый день на морозе, чтобы получить этот хлеб. Обратно идти было темно, я бежала через Тучков мост и думала: сейчас отнимут, сейчас отнимут. Мама сидела дома с папой - он был уже при смерти».
Бабушка Наташи умерла через полмесяца после мужа, 15 февраля, от голодной дизентерии. Воды не было. До Невы ей было не дойти, поэтому пили грязную воду из люков.
Всего в ту зиму у Соболевых умерли 13 родственников: няня Соболевых баба Маша, сестра бабушки Евдокия Соскова, жена брата бабушки Любовь Соскова, жена брата мамы Александра Язикова, двоюродный брат папы Александр Богданов, его сын Богданов Валя (16 лет), троюродный брат мамы Федор Абрамов, родной брат папы Сергей и его жена Нина, дядя Коля (брат мамы), бабушка, дедушка, отец.
Эвакуация
Весной 1942 года 11-летняя Наташа начала учиться в школе Шаффе, учителя обещали к августу пройти весь курс 4-го класса. Каждый день в столовой их с братом ждал горячий завтрак и обед с первым, вторым и даже иногда третьим. К тревогам и бомбежкам привыкли - в бомбоубежище уже не бегали.
Маленькая Наташа не хотела уезжать. Но их семья попала в списки принудительной эвакуации - мать не работала, а иждивенцы городу были не нужны.
Путь в Казахстан занял почти месяц. Поездка была страшной. «Мою маму все называли бабкой, никто не мог поверить, что ей 40 лет. Она была при смерти, полное истощение, полусумасшествие, слепота, полупаралич. Кормили нас хорошо, но это было не важно. Все постоянно поносили… и умирали - почти каждый день из теплушек кого-нибудь выносили. Как мы доехали - не знаю. Как вообще мама выжила».
Соболевых поселили в поселке Чистоозерное - район на границе Казахстана и Алтайского края. Пищеварение у всех наладилось только через полгода.
На восстановление маме понадобилось около двух лет. Постепенно к ней вернулось зрение. Но она так и осталась инвалидом.
«Сразу после того, как нам дали улучшенный паек (его еще называли микояновским), у меня и у других детей вырос огромный живот. Бабки деревенские думали неприличное, качали головами: „Ой, девочка, и такой живот“. Я была маленькая - не понимала, что у них на уме».
Чувство голода прошло только через десять лет. «Ели мы потом много, - говорит блокадница, - но ничего не помогало, был постоянный дикий голод».
Однажды они с братом услышали историю про восьмилетнего мальчика, который съел ведро картошки и не наелся. Они не поверили, решили попробовать, сварили пять килограммов картошки: «Все съели, и даже не то чтобы наелись. Если бы было ведро - было бы в самый раз».
Вернулись в Ленинград только в 1945-м. Из комнаты было вынесено все ценное, в потолке зияла огромная дыра на чердак, ее залатали только в 50-м. Наталья Федоровна вспоминает, что ходила в школу в папиных полуботинках 42-го размера, потому что другой обуви не было. А потом ей повезло - в школе выдали мужские черные ботинки, которые она сносила только к поступлению в Архитектурный техникум.
СКАЗКА 19
сказка 19
В этот день его величество, весь в мечтаниях о птицеподобном парении, ученым образом беседовал с боярами о путях развития воздухоплавания в отдельно взятой стране.
- Ибо кто как не человек, лучшее из созданий Божьих, первым сподобится лететь искусственным образом! Ибо кому как не нам, судыри мои, следует напрячь наши помыслы, дабы от гадов ползающих раз и навсегда отличиться!
- Да! Кто?
Поддержал царя не родовитый, но с большими планами, боярин. Выпученные глазки его прошлись по всем сидящим на лавках.
- Не в том смысле!
Отмахнулся от него государь.
Он ценил в своих приближенных быстроту реакции и усердие, но не терпел, когда его прерывали в патетическую минуту.
Царь пожевал губами, вспомнил последний абзац из прочитанной им переводной статьи и провозгласил:
- И пусть о грудь нашу бьются валом хладные ветры!
И пусть не птицы мы, чтобы привычно ночевать в облаках!
И пусть кажный подвиг в сем ракурсе достается нам алой кровью!
Но во имя богоподобия нашего трусливые рамки да грани свои преступим!
И для поколений грядущих пользы дерзновенное сие желание претворим!
- Аминь!
Опять невпопад ляпнул неродовитый.
- Дозволь, государь, мне первому полетать!
Царь повернул голову и остановил на нем взгляд.
Вообще-то он гораздо больше хотел высказаться на захватившую его тему, чем конкретно обсуждать планы и, тем более, кандидатуры.
Но слово - не воробей.
А царское - так даже и не два воробья.
Поэтому он насупился, почесал ногтем лысину и по прошествии минуты строгим голосом произнес:
- В общем, тому, кто первым легче воздуха окажется…
Или, там, перьями обрастет…
Или каким еще способом…
Дарую пожизненный титул! Называться будет…
Государь поскреб в бороде. И выскреб.
- Называться будет «Пресмелого сердца антигравитатор почетный»!
А также орден с мечами и гладиолусом.
И три рубли в месяц пенсии.
И по понедельникам ко мне без докладу в шапке входить.
И вотчину малую о семи душах сверху.
И…
И довольно будет…
- Спасибо, милостивый!
Всплеснув почти и не руками, а скорей культями, завопил неродовитый. Все, включая царя, глянули на него с недоумением.
Просочившийся же сквозь дверную щель шут, мигом уяснив обстановку, в пояс поклонился боярину.
- Лети, милый!
Сказал он, обеими руками отдавая честь и одновременно приседая в глубоком книксене. - Лети, родной!
Только на тебя ведь наш надежа надеется. Птичкам да мухам привет от нас передай. Скажи, что и все там будем. Живьем. Опосля тебя. Ты у нас везде первый.
И он с поклоном распахнул перед боярином дверь.
И боярин, воздев башку, ступил наружу. Намеренным образом задевая высокой шапкой притолоку.
И совершенно ненамеренно взлетая вдруг ввысь!
И свершая не что иное, как самый настоящий полет!
Ибо шут, несмотря на худобу, парень был жилистый и пинать умел не только сильно, но даже иногда так далеко, что приходилось искать неделями…
сказка 20
В этот день матушка-царица спекла пирог, который даже бывалых едоков испугал не только размерами, но и начинкою.
Ибо плюрализм, который в последнее время овладел не только грамотными мужами страны, но и в некоторых видах простым народом - этот же плюрализм в одночасье обуял и некоторую часть дамско-бабьих рядов.
В некоторых, естественно, видах.
В общем, попросту говоря, пирог был одновременно:
с печенкой,
луком,
яйцами,
говядиной,
грушевым вареньем,
яблоками,
помидорами,
жасмином,
каперсами,
гвоздикой,
салом
и еще двадцатью восемью ингредиентами.
Поскольку размерами он изрядно превзошел стол, то вкусить его собрались в саду, на природе, на большой поляне, которая была клумбой, пока как-то раз государь, будучи под хмельком, не сплясал на ней сорокаминутного гопака.
- Кушайте, гости дорогие!
Напряженно сказала матушка-царица, указуя на порезанный квадратиками пирог.
Царь, довольный тем, что разнообразию еды соответствовало едва ли не большее разнообразие выпивки, схватил первый кусок и уже через полсекунды объединенными усилиями организма проталкивал его к желудку.
- Пицца!
Уважительно сказал шут, ногтем отрезая маленький кусок от большого.
- Сиречь, народная италийская еда. По нашему - пища.
- Куру-буру пупух фупуру!
Отвечал с набитым ртом царь.
За время, пока шут говорил, ломтей в царевом организме благополучно прибавилось еще три.
- Не торопись, батюшка! Молочком вот запей!
Протянула ему кувшин царица. Она вполне умела обходиться без словесных комплиментов и радовалась от того, что пирог уверенно шел на убыль.
Бояре, приглашенные к ужину, пихали себе в междубородное пространство каждый по два ломтя и запивали так споро, словно бы на завтра была объявлена сухая голодовка.
Государь же, отъев что-то около квадратного метра и собравшись передохнуть, выступил с маленькой, но прочувствованной речью.
- ЕДА!
Сказал он, вытирая верхнюю часть бороды нижней.
- ВОТ ЧТО ЕСТЬ ОСНОВА ОСНОВ ЖИТИЙНОГО БЫТИЯ! !
Вон за рубежами у их сейчас ограничивать себя модно.
- Шкур животных не носят,
- табак не курят,
- арапов чернолицых таковыми не обзывают.
НО ЕДА! КАК МОЖНО СПОКОЙНО ЖИТЬ, ЗНАЯ, ЧТО КТО-ТО СЕЙЧАС ЖРЕТ ПИРОГ С ОСЕТРИНОЙ. КАК МОЖНО ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ГОМОМ САПИЕНСОМ, ЕЖЕЛИ ПИТАТЬСЯ АКИ КРОЛИКИ - ТРАВКАМИ ДА МУРАВКАМИ. НИКАК НЕ МОЖНО!
Ибо, истинно говорю вам: брюхо дадено человеку не только лишь для того, чтоб пуговки на ем были, но и главным образом для того, чтоб вмещать в себя все достижения мировой кулинарии.
ТО ЕСТЬ, БОЯРЕ, ГЛАДКОЕ БРЮХО ЕСТЬ ОЧЕВИДНЫЙ ПРИЗНАК ЛИЧНОСТНОГО РАЗВИТИЯ
Заключил царь.
Жующее большинство степенно кивнуло, а увешанное бубенчиками худое меньшинство, почесав в затылке, не согласилось.
- Не согласный я, батюшка. Умеренному в еде человеку тело легче носить, дышать свободней и шнурки самому завязывать.
А также какать сподручнее. Отдача в потолок не швыряет.
Государь улыбнулся. Не потому, что оценил шутку, а потому, что в улыбающийся рот влезало поболе.
Неспешная трапеза продолжилась под хоровое чавканье, хоровое же запивание и мелькание меж жующими царицы-матушки, которая угодила сегодня всем, включая себя. Она глядела, как мужчины едят, и остро чувствовала себя женщиной.
Во время движения по лондонскому аэропорту Гарвик экипаж US Air ошибся
поворотом и уперся прямо в United 727. Разгневанная женщина-диспетчер
начала орать на членов экипажа: «US Air 2771, куда Вы, черт побери,
собрались? Я же сказала повернуть направо на дорожку Charlie! Вы повернули направо на дорожку Delta! Стойте там. Я понимаю, что Вам
трудно отличить С и D!» Продолжая кричать на смущенный экипаж уже
истерическим голосом: «Вы всё испортили! Мне нужна вечность, чтобы
исправить это! Оставайтесь на месте и не двигайтесь, пока я Вам не скажу! Ждите инструкций в течении получаса. Я хочу, чтобы Вы делали
именно так, как я говорю и когда говорю! Вам это понятно, US Air 2771?» -
«Да, мэм», смиренно отозвался пилот. / После этой беседы в эфире
воцарилась абсолютная тишина, никто не хотел попасть под горячую руку
разъяренного диспетчера. Напряжение возрастало. И в этот момент
неизвестный пилот нарушил молчание: «Я случайно не был на тебе женат?»
Поначалу всякий человек понимает свободу прежде всего как возможность говорить и делать то, что он хочет, но в пределах закона. Хотя и это неточно… Потому что закон может быть таким, что он ущемляет свободу.
Вообще, в России вместо понимания свободы присутствует воля: что хочу, то и ворочу. И закон здесь ни при чем, и ничто вообще ни при чем, а только мое желание. Последствия меня не касаются. Что хочу - то и делаю, что хочу - то и говорю.
Это входит в прямое противоречие с моим представлением о свободе, которая требует от человека ответственности. В таких случаях я привожу высказывание Оливера Уэнделла Холмса-младшего, который был членом Верховного суда США в 20−30?х годах прошлого века.
Он сказал, что человек не имеет права в битком набитом кинотеатре кричать «пожар» только потому, что он хочет кричать «пожар». Это понятно: последствия будут ужасающими. Можно ли сказать, что это ограничение свободы слова? Можно. И это ограничение называется ответственностью.
Для меня самый свободный человек - он и самый ответственный. Он ценит свою свободу и понимает, что это накладывает на него ответственность. А вот самый безответственный человек - он и самый несвободный. Это раб. У раба нет ответственности - за него отвечает хозяин. Поэтому он не имеет никакой свободы и никакой ответственности.
В толпе друг друга мы узнали
Сошлись и разойдемся вновь.
Была без радости любовь,
Разлука будет без печали.
Привет
Он познакомился с ней, когда совсем этого не ждал. А она… она просто плыла по жизни, не замечая ничего и никого вокруг. Она была сильной, самодостаточной, решительной и ни от кого не ждала и не просила помощи. У нее уже было все: хорошая семья, двое прекрасных детей и любимая работа. Она жила как хотела, не оборачиваясь назад, и ей было наплевать на мнение окружающих, потому что она была и так одинока.
Ему небыло места в её жизненных планах, но почему-то она не оттолкнула его. Ей было удобно и приятно находиться в кго компании. Они встречались, разговаривали часами напролёт, смеялись и понимали друг друга с полуслова. Он был всегда рядом. Даже когда она не ждала и не просила, он приходил и делал её серый день ярче и добрее.
Она знала, что его присутствие в её жизни временное, но она хотела почувствовать крылья за спиной и взлететь, пусть не высоко и не на долго.
В какой то момент она вдруг заметила, как он смотрит на неё, и всё поняла. Она поняла, что стала для него чем-то больше, чем просто кукла. Поняла, испугалась и ушла…
А он звонил, искал встречис ней и сходил с ума. Но она твёрдо решила, что эта игра должна закончиться. Когда на экране телефона высвечивалось его имя, она хлоднокровно игнорировала его звонок. Он ходил по тем же улицам, искал её лицо, её глаза, но когда они пересекались, она прятала взляд и проходила мимо, оставляя за собой только сладкий, до боли ему родной запах.
Он, казалось бы, возненавидел её за то, что она с ним сделала. С самоуверенного мужчины он превратился в беспомощного мальчишку. И он наплевал на все, перечеркнул все, что было и начал встречаться с другими. Но каждый раз, сидя на против очередной незнакомки, перед собой рн выдел только её и понимал, что никто её уже не заменит. Она стала частью его, его жизнью, всем его миром и он не мог от неё так легко отказаться. Он решил бороться дальше.
Она же день за днем замечала, что мысли о нём заполняют её. Она просыпалась среди ночи, закуривала, и безлюдные улицы, несущие в себе тишину, мысленно помогали ей перенестись в его студенческую комнатушку и снова взглянуть на него. Он обнимал её сильно и бережно, как большой медведь, и она полностью растворялась в нем. Возвращаясь в свою реальность, она с ужасом осознавала, что взлетела слишком высоко и, при падении с такой высоты, она разобъётся. Злилась на себя, что позволила себе так расслабиься, но уже ничего не могла с собой поделать. Она уже не отбрасывала телефон, при его звонке, она теребила его, дрожащими от не терпения руками, и днем и ночью. Каждую минуну проверяла сообщение, ждала звонка, но телефон предательски молчал. Её сердце сжималось и горечь жгла её грудь от осознания того, что его больше не будет в её жизни. Невидимые нити тянули её к нему с неистовой силой, и когда она почти потеряла надежду, он снова пришёл. Как раньше. Он всегда знал, когда прийти, потому что чувствовал её боль. Он молча обнял её, посмотрел ей в глаза и все понял. Он тоже всё понял, но не испугался, потому что, казалось, он ждал этого всю жизнь.
И всё закружилось ещё с большей страстью и они взлетели в открытое небо высоко-высоко и на этот раз вместе.
Он не мог надышаться ею. Через её небесно-голубые глаза он видел её оголенную душу, которая открылась только для него. А она не могла поверить, что такое бывает не только в романах и кино. Что могут так любить, заботиться, всецело отдаваться. И всё это теперь принадлежит ей. Она была безнадёжно влюбленна и безгранично счастлива!
Но чем больше было счастье, тем больше сопротивлялась её реальность. Она возвращалась домой и с каждым разом ей было тяжелей и тяжелей смотреть в глаза отцу своих детей и разум её в непосильной войне бился с ее сердцем.
Он ещё не понимал, что с ней происходит. Он был уверен, что музыка играет только для них и строил планы на совместное будущее. Он понял, что больше не в силах встречать и провожать дни без нее и поспешил сообщить ей о своём решении…
Она не могла без него, но и разбить семью она тоже не имела права. Её мир рухнул.
Бессонные ночи, нервные срывы, одинокие слёзы и беспомощность заставили её уйти. На этот раз она понимала, что это надо сделать. Уйти раз и на всегда. И она ушла. Снова…
Жизнь её по-тихоньку начала выравниваться. Она отдалась любимым детям, наладила отношения с мужем и с головой ушла в работу. Все встало на свои места.
И только ночь, как и раньше, с пониманием, встречала её на маленьком балкончике и делила с ней тишину. Она закуривала и вспоминала, с какой любовью и нежностью он гладил её по щеке и говорил «Привет»…
Если вас интересуют мои родители, достаточно будет сказать,
что мой папа - Лотреамон, а мама - Алиса в стране чудес.
Что касается моего детства, то оно продолжается до сих пор.
В плане познания мира, бутылка абсента служила мне микроскопом, а бордель был единственной лабораторией.
«Утончённый мертвец»
«Россиян, уклоняющихся от трудоустройства свыше шести месяцев при наличии подходящей работы, предлагается наказывать исправительными работами сроком до одного года. Законодательное собрание Санкт-Петербурга подготовило пакет поправок в федеральные законы, которые в ближайшее время будут внесены
Это получается так. Например выйграл ты 10 мллионов зеленых в лотерею. Заплатил налоги. И не хочешь работать и бизнес свой открывать не хочешь, ну разве что положишь большую сумму в банк под проценты. У самого за плечами только 9 классов. Естесственно с такими деньгами ты не захочешь мести дворы, но и на престижную работу тебя не берут. Получается ты тунеядец.
Или живешь в деревне. Сажаешь огород, держишь коров, свинок. Вообщем-то не особо нуждаешься в айфонах и компьютерах. Иногда продаешь мясо, овощи, чтобы оплатить свет и налог на землю. В принципе тебе так нравится жить и тебе не нужна работа. Но при этом ты тунеядец, т.к. ты обязан работать и платить налоги, ведь государство предоставляет тебе бесплатное (если это так можно назвать) медицинское обслуживание.
А может сначала нужно заставить работать тунеядцев, которые придумывают такие законы. Может вообще вместо того, чтобы придумывать такие законы, сначала наказать тех, кто ворует миллиардами из госказны. Чего нам ещё ждать? Возврата крепостного права?
«Хорошие» стараются угодить всем.
«Плохие» делают то, что считают нужным.
Пока «хорошие» тешат свое самолюбие самозабвенным служением, «плохие» создают основу и опору для себя и своих близких, думая о своих интересах, об удовольствии, о возможности в будущем жить еще лучше.
У «хороших» одно удовольствие - пожертвовать еще чем-то, еще от чего-то отказаться, еще без чего-то обойтись.
«Плохие» любят комфорт, хотят большего, ценят то, что имеют, и не собираются делиться «последней рубашкой», хотя бы потому, что у него есть запас всего, в том числе и рубашек.
«Хорошие» тайно грезят о воздаянии за заслуги, «плохие» ценят себя, все, что имеют, а также право других считать себя ценными и иметь.
ЭФФЕКТ РИФМЫ
Мы подсознательно склонны считать практически любое суждение более достоверным, если оно написано в рифму - этот прием убеждения использовался психологами-манипуля. Этот эффект подтвержден многочисленными исследованиями, где группе людей предлагалось определить степень своего доверия к различным рифмованным и нерифмованным фразам. Предложения, содержащие рифмы, оказываются заметно более притягательными для испытуемых и вызывают у них больше доверия. Эффект может быть спровоцирован тем, что рифма облегчает когнитивные процессы и прочно связывает в нашем подсознании, казалось бы, разрозненные части предложения.
ЭФФЕКТ ЯКОРЯ
Многие люди используют первую бросающуюся им в глаза информацию и делают дальнейшие выводы о чем-то только на ее основе. Как только человек «устанавливает якорь», он выносит последующие суждения, не пытаясь заглянуть чуть дальше условного «места стоянки».
ЭВРИСТИЧЕСКАЯ ДОСТУПНОСТЬ
Если спросить у студента колледжа: «В твоем учебном заведении учится больше студентов из Колорадо или из Калифорнии?» - то его ответ будет, вероятнее всего, основываться на личных примерах, которые он может вспомнить за короткий промежуток времени. Чем легче мы можем вспомнить что-либо, тем больше мы доверяем этим знаниям.
СТОКГОЛЬМСКИЙ СИНДРОМ ПОКУПАТЕЛЯ
Часто сознание задним числом приписывает положительные качества тому объекту, который человек уже выбрал и приобрел и отказаться от которого не может. Например, если вы купили компьютер компании Apple, то вы, вероятно, не будете замечать или значительно приуменьшите недостатки компьютеров этой компании и, наоборот, заметно усилите критику в адрес компьютеров на базе Windows. Покупатель будет всячески оправдывать купленный дорогой товар, не замечая его недостатков, даже если они существенны и его выбор не соответствует его ожиданиям.
ЭФФЕКТ ПРИМАНКИ
Если перед потребителем стоит выбор - купить более дешевый и менее вместительный плеер, А или более дорогой и более вместительный плеер Б, то кто-то предпочтет устройство с большей емкостью, а кто-то - низкую цену. Но если в игру вступает плеер С, который стоит дороже, чем, А и Б, и имеет больше памяти, чем А, но меньше, чем Б, то самим фактом своего существования он повышает шансы на покупку плеера Б и делает его фаворитом среди этой тройки. Это происходит из-за того, что покупатель видит, что модель с большим объемом хранения может стоить меньше, и это подсознательно влияет на его выбор. Единственная цель таких приманок - склонить человека в пользу одного из двух вариантов. И эта схема действует не только в маркетинге.
ЭФФЕКТ IKEA
Придание неоправданно большого значения вещам, в создании которых принимает участие сам потребитель. Многие предметы, производимые магазином мебели IKEA, требуют от покупателя сборки в домашних условиях, и это неслучайно: пользователь ценит продукт гораздо больше, когда считает его результатом и своего труда. Эксперименты показали, что человек готов заплатить больше за вещь, которую собрал сам, чем за ту вещь, которая не нуждается в сборке, и считает ее более качественной и надежной.
«ГОРЯЧО - ХОЛОДНО»
Предвзятая оценка действительности, возникающая из-за невозможности представить себя в другом состоянии и предсказать свое поведение в ситуации, связанной с этим состоянием. Пока мы не столкнулись с действительно серьезным искушением, нам кажется, что перед ним не так сложно устоять.
ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ ФИКСАЦИЯ
Ментальный блок против нового подхода к использованию объекта: скрепки - для скрепления листков, молоток - для того, чтобы забить гвоздь. Это искажение не позволяет нашему сознанию отстраниться от первоначальной цели предметов и увидеть их возможные дополнительные функции. Классический эксперимент, подтверждающий этот феномен, - эксперимент со свечой. Участникам выдают свечу, коробку с офисными кнопками и спички и просят прикрепить свечу к стене так, чтобы она не капала на стол. Немногие участники могут «переосмыслить» коробку с кнопками, сделать из нее подставку для свечки, а не пытаться прикрепить свечу к стене с помощью самих кнопок.
ВЕРА В СПРАВЕДЛИВЫЙ МИР
У вполне позитивной склонности надеяться на лучшее существует и темная сторона: поскольку людям очень сложно смириться с тем, что мир несправедлив и полон случайностей, они пытаются найти логику в самых и абсурдных страшных событиях. Что, в свою очередь, приводит к необъективности. Поэтому жертвы преступлений часто обвиняются в том, что они своими действиями способствовали такому поведению со стороны преступника.
&
Казалось бы, такое простое слово, всего из трёх букв, но как по разному оно произносится мужчиной и женщиной. Срываясь с мужских уст оно материализуется в виде решительного, твёрдого и несгибаемого аргумента, становясь под час большой и толстой точкой в любых спорных разговорах.
Но совсем по другому оно звучит, слетая с милых губ прекрасной дамы, приобретая возвышенно-загадочный и таинственно-неопределённый оттенок, давая скупой железобетонной мужской логике обширное поле для воображения.
И пока представительница прекрасной половины человечества невинно закатывает глазки и дует свои губки, в мужской голове лихорадочно работает отбойный молоток, разбивая вдрызг эту железобетонную стену здравого смысла и ища в её глазах и жестах, хоть какой-то подсказки и конкретики. Потому что не всё то что слетает с её губ имеет логическое объяснение в этой милой и красивой головке. Уж такова наша женская природа, произнося всего одно слово из трех букв, зачастую пытаемся вложить в него совсем другой, более глубокий подтекст.