Твой «словесный понос» вхлам испачкал мне душу…
Я учусь принимать без него этот долбаный мир.
Я учусь собирать по частям себя в разных кроватях.
Я учусь не срываться другим: «Он меня не ценил!»
Я учусь отвыкать от надежды услышать: «Всё, хватит
Разбазаривать счастье! Ты слышишь, ведь так же нельзя!»
От того, кто стал миром, который же сам и разрушил.
И я вру на вопрос: «Кем вы были?» - «Мы? Просто друзья»…
И молчу, что уйдя, это друг прихватил мою душу…
И теперь я по-новой учусь принимать эту жизнь,
Но пока получается плохо - ночами срываюсь.
Это страшно, когда всё, что надо, услышать: «Держись!»
А вокруг тишина… Но я, правда, стараюсь… Стараюсь.
Я, как мантру, себе по утрам: «Держи спину, держи!
Ты же сильная. Очень. И ты это знаешь, малышка.
Забывай про него. Он не стоит, чтоб так дорожить.
Он не сильный мужчина - он просто трусливый мальчишка…
Так зачем тебе тот, кто беде не подставит плеча?
И не надо твердить, что ты близко теперь не подпустишь
Никого! Успокойся - не надо рубить сгоряча.
Когда это поймешь - ты простишь ему всё…
И отпустишь…
Любить - это думать о желаниях любимого, наслаждаться, когда ему хорошо, вне зависимости от того, рядом он или нет
Если кому-то понравились ваши идеи, они будут жить долго. Если кому-то не понравились, они будут жить вечно.
Муж любит жену здоровую, а сестру -богатую
Обрушилось небо, погасли все звезды.
Душа пустотою наполнилась вновь,
И черное солнце над миром повисло,
В тот вечер когда умирала любовь…
Она погибала в страданьях пылая,
И не было сил в ней и не было слов
Она растворялась, свечой догорая,
Теплом согревая холодную кровь.
Вовек покидая разбитое сердце,
Она улетала из тяжких оков.
Кто знал, что так будет?
Прости, что так вышло…
Теперь я не помню, что значить любовь…
Человека нельзя забыть. К нему можно начать по-другому относиться… А забыть… Забыть нельзя!
Если перед 8 марта нужно мужчине угрожать:"Помни, как я 8-е встречу так ты год и проведешь!"То скорее всего дело не в 8-м марта, а в 23-м февраля.
Выше законов может быть - любовь! Выше права - милость! Выше справедливости - прощение. Этого достаточно, что бы не опускаться ниже человеческого уровня.
Приятное общение --это оазис в пустыне одинокой души…
- Дай мне света.
- Света нету.
- Дай свободы.
- Не велят.
- Дай хотябы сигарету.
- Сигарета это яд.
- Зажигалку?
- Нет опасно.
- Звёзды с неба?
- Всё сгорит.
- Я же гасну. Я погасну.
- Хочешь, дам метеорит?
- Дай любви.
- Зачем? Не надо.
- Дай любви !
- Моя темна.
- Дай любви. Мне надо света.
- Подожди, я не про это… Ты хотела сигарету? На.
- Я хочу, чтобы мы снова были вместе, но я боюсь, что ты не вернешься.. Я знаю, ты очень страдала…
- Я вернусь. Я страдала не с тобой - я страдала - без тебя…
…Когда мы юны, тянет к тем, кто старше.
Когда стареем, тянет к тем, кто юн,
и все-таки, чтобы понять себя,
ровесника, ровесницу нам надо.
Мы все сначала - дети превосходства
властительного опыта чужого,
а после опыт наш - отец невольный
неопытности, им усыновленной.
Но вместе две неопытности - опыт,
прекрасный тем, что нет в нем превосходства
ни над одной душой, ни над второй.
Энрике шел по городскому саду
однажды утром, собирая листья
с прожилками, которые, казалось,
вибрируют, живут в его руках,
и вдруг увидел: по аллее рыжей,
по листьям, по обрывкам прокламаций,
по кружевным теням и по окуркам
с лицом серьезным девушка бежит,
могучая, во взмокшей белой майке,
где надпись «Universidad de Chile»,
в лохматых шортах джинсовых и кедах,
невидимое что-то от себя
отталкивая сильными локтями,
а лбами исцарапанных коленок
невидимое что-то ударяя,
дыша сосредоточенно, спортивно,
как будто от спортивных результатов
зависит вся история страны.
И девушка подпрыгнула с разбега
и сорвала дубовый лист осенний.
Взяла его за веточку зубами,
вмиг раскрутив, как золотой пропеллер,
и продолжала свой серьезный бег.
Надежная, скуластая, большая,
она была чуть-чуть великовата,
но даже этим тоже хороша.
Не знал Энрике, что с ним риключилось,
но повернулся, побежал за ней,
сначала видя только ее спину,
где сквозь прозрачность белоснежной майки
волнисто проступали позвонки.
Роняя гребни, волосы летели
вдогонку за просторным крепким телом,
как будто за лошадкой патагонской
несется ее черный жесткий хвост.
Старался перепрыгивать Энрике
с каким-то непонятным суеверьем
ее следы на утренней аллее,
где оставался от подошв рифленых
узорно отформованный песок.
Казалось, был внутри следа любого
песчаный хрупкий город расположен,
который было страшно разрушать.
Потом Энрике поравнялся с ней,
с ее крутым плечом, почти борцовским,
с тугой щекой, где родинка прилипла,
как будто бы кофейное зерно,
с горбинкой независимого носа,
с обветренными крупными губами,
внутри которых каждый зуб сверкал,
как белый свежевымытый младенец.
Хотел Энрике ей взглянуть в глаза,
но не сумел он заглянуть за профиль,
и только правый глаз ее увидел,
на родинку ее точь-в-точь похожий,
но с выраженьем легкого презренья,
что родинкам, по счастью, не дано.
«Не тяжело в костюме и ботинках?» -
она спросила, не замедлив бега.
«Немножко тяжело», - ей, задыхаясь,
распаренный Энрике отвечал.
«Еще осталось десять километров», -
она его, смеясь, предупредила.
«Я добегу, - ответил ей Энрике. -
А что в конце пути?» …
Не злите женщину, не надо!
Она как фурия, цунами и торнадо
Сметет, сожжет, испепелит,
Расплющит на своем пути.
Покажет вам все круги ада,
Не злите женщину, не надо!
слова «ты бесценна» теряют всякий смысл, когда ты поняла чего стоишь…