Когда мне было пять лет, бабушка, отправляясь в онкодиспансер, страшным шепотом сообщила, что едет «помирать», и распрощалась «навсегда»!Однако, через некоторое время вернулась живая и относительно здоровая! С тех пор я не верю, что люди умирают насовсем!
- И почему это каждый год у нас Новый, а не следующий или очередной?
- Чтобы психологически настроить себя на перемены к лучшему, наверное.
В детстве, как и все мальчишки, гонял часами в футбол. Маму положили в больницу, и я пришёл её навестить, а мысли все о пацанах на поле. Начал уходить, она взяла меня за руку и говорит: «Посиди ещё». А я: «Ну, мам, футбол», - и ушёл. Живой я её больше не видел. Теперь я дядька 40 лет. На работе коллеги целыми днями о футболе, жена тоже смотрит. И говорят, что я неправильный. А у меня при разговорах о футболе одна мысль - что это совсем неважно.
Главный пижон XVII века - Людовик XIV
Во второй половине XVII в. в европейской моде стали господствовать вкусы французского двора короля-Солнце Людовика XIV Великого (1638−1715), определившего характер своего правления знаменитой фразой: «L Etate с’est moi!» (по франц. - «Государство - это я!»). Жизнь при дворе подчинялась строгому этикету и представляла собой бесконечно длящийся спектакль, главным действующим лицом которого был король.
С началом правления Людовика XIV поменялись идеалы мужской красоты. Красавцем теперь стал называться мужчина, не способный к физическому труду. Красивая тонкая кисть, непригодная к работе, зато умеющая нежно и деликатно ласкать. Красивая маленькая ножка, движения которой похожи на лёгкий танец, едва способная ходить и совершенно не способная ступать решительно и твёрдо.
Мужчина-рыцарь, воин окончательно превратился в светского придворного. Обязательное обучение дворянина танцам, музыке придавал его облику изящность. Его манеры, пластика вырабатывались главным образом под влиянием любимого извлечения двора - балета, который исполнялся тогда не профессионалами-артистами, а придворными и членами королевской семьи. Благодаря постоянным занятиям танцами, мужчины освоили округлые жесты, грациозные поклоны. На смену грубоватым повадкам и физической силе пришли иные высоко ценимые качества: ум, хитрость, изящество. Мужественность XVII в. - это и величественность осанки, и галантное обращение с дамами. В который раз женские вкусы поменялись: импозантный, надменный мужчина с тонкими чертами изнеженного лица и мелодичным голосом, изыскано обходящийся с дамами, ловкий охотник, наездник и танцор - вот их новый кумир. Таков портрет типичного придворного щёголя. Таким был король Людовик XIV!
…Людовик обладал незаурядными художественными дарованиями. Так, он безошибочно играл на многих музыкальных инструментах, в оркестре улавливал малейшую фальшь и до 32 лет (вплоть до 1670 г.) танцевал на сцене в постановках классического балета, нередко его партнером был знаменитый танцор того времени Пьер Бошан. Недаром балет стал одним из любимейших развлечений придворной знати…
…Кстати, угодных себе дворян Людовик XIV осыпал наградами, придумывая им должности, которые щедро оплачивал. Среди придворных был хранитель королевской трости, хранитель королевского парика, надзиратель за королевским… ночным горшком. Примечательно, что последняя должность считалась особо почетной: человек, следивший за королевским «стулом», больше других знал о состоянии здоровья Его Величества. Среди французского дворянства считалось особой привилегией присутствовать при утреннем одевании королевской персоны, которое занимало не менее двух часов…
Именно с легкой руки Его Величества Людовика XIV стоимость нарядов стала фантастической. Так, один из его костюмов - пошитый самым знаменитым портным того времени Жаном Барайоном - оценивался в 2 миллиона ливров: на нем было одних только алмазов и бриллиантов около 2 тысяч! Подражая королю-Солнце, его придворные старались не отстать от моды на роскошные одеяния, и если не превзойти самого августейшего монарха, то, по крайней мере, не ударить в грязь лицом друг перед другом. Образцами для подражания королю стали не только его одежда, походка, но и содержимое вошедших в моду карманов.
Великолепный Людовик играл свою роль властелина цивилизованного мира с таким достоинством и тактом, что его вкусы, в том числе в моде, были приняты в качестве образца. (При этом его интеллектуальные способности историки, да и фрейлины королевы в один голос оценивали как весьма средние). Актер он был божьей милостью и ни разу за все свое очень долгое правление не сбился со своей роли абсолютного монарха. Быть одетым так же, как король-Солнце, означало проявить верноподданическую покорность. Мода стала льстивым царедворцем.
По примеру Его Величества в мужском гардеробе насчитывалось не менее 30 костюмов по количеству дней в месяце - и менять костюмы полагалось ежедневно! А в середине правления Людовика XIV появился еще один королевский «сюрприз» - специальный указ об обязательной смене одежд по сезонам. Весной и осенью следовало носить одежды из легкого сукна, зимой - из бархата, ратина и атласа, летом - из тафты, шелка, кружев или газовых тканей. Так что недаром пословица того времени гласила: «Дворянство носит свои доходы на плечах», дорогой роскошный костюм был признаком роскоши и эталоном красоты той поры.
Сочетание цветов в одежде поначалу было довольно яркое и дерзкое: синий с алым либо темно - синий или темно-зеленый с белым
…Кстати, Людовик не жаловал черный цвет и черной стали делать только траурную одежду.
Большой траур отличался от малого широким черным плащом и спущенной со шляпы черной вуалью. Его надевали только на похороны. В малом трауре шляпа имела черный бант. Считалось крайне неприличным не носить траурный костюм после смерти близких…
Как известно, Людовик XIV вступил на престол еще 5-летним ребенком, и за него правила регентша-мать, королева Анна Австрийская. В этот период моде был присущ оттенок детскости: подражая малолетнему королю, придворные и аристократическая знать стали носить короткие одежды и длинные волосы.
Когда Людовик XIV вышел из детского возраста, он сам стал законодателем мод, и взгляды всех модников снова обратились на него. В 1665 - 1670 гг. в костюме произошли перемены: он стал строже. Это был образ солидности, власти и богатства. «Великодушие и великолепие» - вот отныне девиз короля. Мужчины в те времена любили опоясываться широким цветным шарфом, который на боку завязывался кокетливым бантом.
…Кстати, о бантах. Подражая королю-Солнце, модники крепили их повсюду, буквально унизывая костюм: на левом плече, на каждом буфе рукава, на перчатках, на каждой туфле, везде, где только можно было, сидел импозантный бант (по-франц. - galant). По этой причине франтов стали называть «les galiants», а затем и эпоха стала именоваться «галантной». На костюм нашивали до 30 м лент у 500−600 бантов. Банты вплетали даже в парики. Розетки из лент и банты так закрывали спереди башмаки, что модник напоминал мохноногого голубя. Отсюда пошло еще одно выражение - пижон (по-франц. - голубь). Именно в эпоху Людовика XIV возник особый фасон банта в честь ушедшей любви. Обычно он был связан с какой-то конкретной личностью и ее излюбленным цветом. А поскольку романов, как настоящих, так и придуманных, было много, то и количество бантов всевозможных расцветок по всему костюму было соответствующим…
Все большую роль стала играть домашняя одежда: халат (шлафрок - .от немец. schlafrock), домашний колпак и низкие мягкие туфли. Особенно в старости Его Величество Людовик полюбил появляться перед придворными в халате из плотной, простеганной или на меху ткани, колпаке и мягких туфлях. И этот наряд стал безумно моден: подражая королю, его носил любой выскочка, несмотря на королевские запреты.
В конце века в моду входят большие муфты для… мужчин, поскольку стареющий модник Людовик XIV предпочитал прятать от посторонних взглядов свои дряхлеющие руки. Муфты носили на поясе на шнуре. В них пряталась нюхательная соль на случай дурноты, которая в пору полного игнорирования правил личной гигиены была очень распространенным явлением.
Молва приписывала появление париков Людовику XIV. В детстве и юности он имел прекрасные волосы. Ему завидовали все модники. Однако, потеряв их в молодости (из-за какой-то малоизвестной болезни нервного характера), он заказал себе парик. Король настолько привык появляться в парике, придававшем его внешности помпезный вид, что никогда в присутствии посторонних не снимал его. Мало того, он издал указ о всеобщем ношении париков. И парики сохранялись как обязательная принадлежность костюма еще… 150 лет! Чтобы парик хорошо сидел, его надевали на остриженную голову. Так поступали не только мужчины, но и женщины. Парик стали рассматривать как знак высокого положения, неприличным считалось появление дворянина на людях без парика.
Обычно парики делались из золотистых или рыжеватых волос. Локоны, разделенные прямым пробором, обрамляли лицо, спускались на плечи и спину. На рубеже
…Кстати, в аллонже мужская голова становилась похожей на голову льва, обрамленную гривой. Правда, некоторые ехидно сравнивали ее с головой пуделя. А поскольку круто завитые букли вверху аллонжа по форме напоминали рога, то шутники прозвали эти парики рогатыми.) Такой высокий парик как бы олицетворял величие и неприступность, столь присущие царю зверей - льву! Аллонж был призван производить неизгладимое впечатление на дам, так страстно желавших видеть в своих любовниках галантных… львов!
Но парики из натуральных белокурых волос имели право носить только сам Людовик и члены королевской семьи. Был даже издан специальный королевский указ, запрещавший аристократам и аристократкам использовать белокурые волосы для париков. Так как белокурые волосы были к тому же сравнительной редкостью, то многие стали осыпать темные парики мукой или рисовой пудрой, чтобы придать им более светлый оттенок. Придворные дамы должны были иметь несколько париков разного цвета - каштановый, черный, русый, белый.
Во времена короля-Солнце существовало 45 различных видов париков. Причем каждое сословие носило свой особый. В день парики меняли минимум трижды: утром - черный, днем - каштановый, вечером - светлый для прогулок по бульвару. Парики хранились на специальных подставках - болванках. При отсутствии элементарной гигиены длинные кудрявые парики стали не только любимым прибежищем блох, вшей и тараканов, но и временной обителью мышат.
.Кстати, при дворе Людовика XIV штат придворных «делателей париков» (по-немец. - parick-macher) увеличился до 5000 человек, в то время как его предшественнику Людовику XIII хватало 50. Их высокое искусство позволяло украшать мужские парики живыми цветами и даже попугаями. Парикмахеры сделались необходимее врачей. Памфлетисты злословили, что светом правит брадобрей. Особо прославился личный парикмахер Людовика XIV некий Бируа (он же - Бинетт или Бинне), ставший влиятельнейшей персоной при дворе, его благосклонности добивались многие почтенные люди. Чтобы соорудить достойную шевелюру для его величества, этот Бируа был готов, по его словам, обрить наголо всех французов и… француженок. Дело в том, что лучшие мужские парики для дворян делались из мягких и красивых… женских волос. При этом часто на парики шли волосы казненных людей…
При дворе Людовика XIV парик «аллонж» считался официальным головным убором высшего общества и, несмотря на все неудобства, связанные с его ношением, стоил очень дорого - - от тысячи золотых экю и выше. Спрос на парики порождал повышение цен на них. Большой аллонжевый парик из самых модных белокурых женских волос, привозимых из Бретани и Фландрии, стоил от 2000 до 3000 золотых экю. За долгие годы царствования Людовика XIV моды на парики менялась не один раз. Так, стареющий Людовик носил угольно-черные или снежно-белые парики. Этому, отчасти, вынуждены были следовать и придворные мужчины.
Вошедшие в моду парики огромных размеров стали по сути дела головным убором и вскоре вытеснили широкополую шляпу мушкетеров, украшенную страусовыми перьями и лентами. Их сменили более подходящие для новой моды на парики треуголки, которые носили на согнутом левом локте. Так шляпа стала лишь модным реквизитом, необходимым только для церемонии поклонов.
Поскольку канализация в городах тогдашней Европы практически отсутствовала, на улицах стояли ужасный смрад и вонь, которые пытались перебить запахом терпких духов. Ситуация усугублялась тем, что личная гигиена еще не стала привычной. Даже в королевских дворцах не было удобных туалетных комнат, а если и были, то маленькие и плохо оборудованные. В них едва помещался маленький стол, [стр.76] зеркало, таз с кувшином. Мыться было принято по частям в тазу, поливая себя из кувшина. Поскольку умывались не каждый день, то помады, которые наносились на лицо, к концу недели образовывали толстый слой. Чистить зубы вообще никому в голову не приходило. Естественно, что от людей сильно пахло прогорклой пудрой, жиром, потом и просто гнилыми зубами. Сам король-Солнце, боясь погибнуть (было предсказано еще до рождения, что ему суждено умереть от воды), за всю свою жизнь мылся только 4 раза! Людовик XIV вообще не умывался (!), а только слегка брызгал на руки и лицо любимыми им жасминовыми «Испанскими духами»! Однажды его любовница госпожа де Монтеспан в сердцах сказала, что «от Его Величества разит, как от вонючего козла»…
Подражая королю-Солнцу, аристократия не интересовалась простыми запахами, а жаждала изысканных. Французская парфюмерия того времени переживала необычайный подъем. Жасмин, тубероза и роза - вот основные компоненты для производства духов.
Дворяне обычно носили обувь (полусапожки или туфли с плоским округлым носком - «утиным носом») из мягкой вышитой или тисненой кожи разных цветов (чаще белого) на высоком (от 15 до 24 см!) красном каблуке и на толстых (7−10 см) пробковых подошвах, обтянутых красной кожей. В результате некоторых модников стали называть «господин красный каблук».
Предполагают, что моду на такую обувь ввел невысокий Людовик XIV, заказавший в 1660 г. себе на церемонию коронации подобные туфли у известного сапожника из Бордо. На таких каблуках нельзя уже было ходить, а можно было только подпрыгивать. Зато такие высокие каблуки делали походку горделивой, человек словно совершал различные па.
Сначала высокие каблуки носили как женщины, так и мужчины. Но для женщин такие «высоты» были значительно важнее, а потому они «удержались» на каблуках такой гротескной величины. Даже когда каблуки стали тонкими.
Мужчины и женщины брали уроки красивой ходьбы на каблуках. Правда, к концу века каблук стал ниже (король постарел, и ему стало труднее передвигаться на высоком каблуке).
За годы правления Людовика XIV мужчина стал более элегантным, более похожим на разряженную женщину, более женственным, неспособным к труду. Франция в это время была образцом для европейского дворянства, поэтому правилам хорошего тона и моды, которые она диктовала, следовали не только коронованные особы и их приближенные, но и все дворянство в целом. Все это было не простым развлечением, а дорогостоящей и изнурительной игрой, направленной на подчинение себе других… Вся Европа восторженно говорила о грации француженок, галантности их кавалеров. Везде господствовали французская речь, французские нравы; все старались уподобиться французам и французской моде. Весь цивилизованный мир стал одеваться на французский лад. Сотни, тысячи дворян надевали парики и щеголяли в башмаках на высоких красных каблуках. Всякий, кто хотел прослыть важной персоной, старался подражать французскому монарху. Хотя англичане, немцы, русские и другие народы вносили в одежды что-то свое, но это были лишь детали. Французская мода не только стирала национальные различия - она постепенно сблизила по внешнему виду отдельные сословия. Начиная именно с времен Людовика XIV, можно уже говорить о мировой моде.
…Людовик XIV жил долго - 77 лет. И правил он немало - 72 года (1643−1715 гг.). Эти годы были отмечены в истории костюма небывалой роскошью. Стремление к роскоши, расточительные траты на удовлетворение мимолетных капризов короля не прошли бесследно. К концу правления Людовика XIV государственная казна Франции оскудела настолько, что в плавильную печь пришлось отправить королевский золотой сервиз вместе с кольцами для салфеток, украшенными бриллиантами, и серебряный алтарь собора Парижской богоматери.
Таков финал блестящего царствования импозантного государя, когда-то во всеуслышание гордо заявившего: «Государство - это я!». «Солнце» французской моды закатилось. Но придуманный Людовиком образ просвещенного монарха надолго пережил своего создателя…
Заглядываю к соседям после праздника, спрашиваю: Ну что, все живы здоровы? в ответ: вроде живы, да нездоровится…)))
…Как бы рассказать покороче… Эта история, с одной стороны, обычная, таких много было после войны, а с другой - удивительная. Хотя бы тем, что случилась она только из-за любви. Очень сильной любви мужчины и женщины.
Моя бабушка - коренная москвичка. Умница, красавица. Подающая надежды молодая журналистка, которая мечтала о писательской славе. С будущим мужем познакомилась в литературном кружке - высокий блондин с голубыми глазами, которого звали Иван, писал патриотические поэмы. В их литкружке его называли вторым Маяковским.
Началась война. Она никогда не рассказывала, почему не поехала в эвакуацию, а попросилась на фронт - корреспондентом. Говорила, что не могла поступить иначе. Родина была в опасности. А законный муж остался в Москве.
Бабушка писала про героические атаки советских воинов. Была и санитаркой, и телеграфисткой, и зенитчицей. Пережила обстрел, была контужена. Слух так до конца и не восстановился - правым ухом она ничего не слышала.
Где-то там, очень далеко от столицы, она встретила Георгия - мужчину своей жизни.
Бабушка не дошла до Берлина. Ее война закончилась на Кавказе - есть медаль за оборону. Там, где жил Георгий. Там, где она осталась, провожая поезда, идущие в сторону Москвы.
Она ведь все знала. Что в том маленьком теплом селе, откуда он родом и куда должен вернуться, его ждут жена и двое детей. И он их никогда не бросит. Потому что не имеет права.
А она хотела просто быть рядом с любимым человеком. Ей было все равно, в каком качестве.
Село бабушке понравилось. Быстро нашлась работа - в местной газете и жилье - редакционная квартира. Все село гудело, но только эти двое - русская москвичка и осетин, естественно, князь, из древнего уважаемого рода, ничего не слышали и не видели, кроме друг друга. Удивительное дело - старейшины села сказали: «Пусть живут так, раз такая любовь. Нельзя мешать». И село замолчало.
А в Москве бабушку ждет законный муж. Разыскивает, пишет запросы. И через год находит, соскочив с поезда на перрон этой сельской станции, на которой поезд стоял всего две минуты…
Иван начал искать редакцию, надеясь, что если в селе есть газета, значит, там он найдет жену. И не ошибся. Бабушка даже не удивилась, увидев мужа. Просто сказала, что зря приехал, что она любит другого и ни в какую Москву возвращаться не собирается - ей и тут хорошо. И вообще, газету надо в тираж подписывать. По законам жанра Иван должен был вернуться в столицу и жениться на другой женщине, нарожать много детей и только иногда, когда выпьет, вспоминать о той, своей первой любви. Но сделал то, чего от него не ожидала даже бабушка. Он кинулся ей в ноги и попросил разрешения жить с ней. Просто быть рядом. Просто любить. Моя бабушка пожала плечами - мол, пожалуйста, живи на здоровье. Видимо, это она от неожиданности разрешила. А еще через полгода у нее родилась черноволосая девочка - моя мама. И все село знало, что настоящий отец - Георгий, а не Иван. А девочка - Ольга - ну настоящая осетинка.
Но Иван даже после этого не бросил жену, а записал эту красивую, но совсем чужую ему девочку на свое имя. Признал отцовство и дал ей свою фамилию и отчество. Старейшины села пооткрывали от удивления рты и ничего не сказали.
Бабушка при первой возможности уходила в редакцию, поскольку дома находиться не могла. Иван не работал и не собирался, пил местный самогон, страдал от любви и говорил, что жена сломала ему жизнь. А настоящий отец моей мамы - Георгий - содержал их семью, включая Ивана, потому как денег, которые зарабатывала бабушка, хватало только на «булавки». Законная жена Георгия - Зарина - часто брала малышку к ним в дом. Потому что ребенок ни в чем не виноват и потому что муж радовался. Но полюбить ее не смогла. Кормила, относилась к ней, как к родным детям, но не любила.
Еще через два года бабушка родила сына - мальчика с голубыми глазами и светлыми волосиками, которого назвали Костиком. И опять в селе все знали, кто отец - Иван. Костик - просто как под копирку.
А потом Иван пропал. Собрался и уехал в один день, как будто его и не было. Бабушка помыла полы в доме водой из колодца, как после покойника. Никто ничего не понял. Даже всезнающие соседки.
Я ведь хорошо помню Георгия - он всегда дарил мне подарки и называл на местном наречии «дидина», цветочек. Пожилой высокий мужчина, который так внимательно на меня смотрел, как будто хотел дырку прожечь. Законного «дедушку» я никогда не видела.
- А зачем он нам нужен? - спросила я маму.
- Возьмем у него денег.
- А он даст?
- Даст. Пусть попробует не дать.
- А у него есть деньги?
- Если нет, то достанет.
Я очень боялась, когда мама говорила таким тоном. Как будто это была не она, а совершенно другая женщина…
Помня о будущем, не мечтай о прошлом…
…А еще через несколько месяцев на почту пришла посылка от сослуживцев Костика. Бабушка о посылке ничего не знала - ей мама не сказала. Врачи тогда сказали, что бабушкино сердце не выдержит еще одного удара.
Все вещи из той посылки много лет хранились у нас дома, где бы этот дом ни находился. Мама таскала их за собой в надежде потерять или забыть. Но они странным образом не терялись и не забывались. До сих пор стоят на полках.
Огромная рогатая раковина. Когда я была маленькая, то прикладывала ее к уху и слушала море. Потом мама сделала из нее пепельницу, а чуть позже использовала как косметичку - хранила в ней золотые сережки и цепочку. Да, еще она служила копилкой для мелочи. Потом мама ее хорошенько отмыла и опять поставила пылиться на полку в шкаф.
А еще был морской дракон. Я его боялась до жути. Это было морское чудовище - правда, не знаю, как оно называется, - с хвостом, раскрытой пастью и острыми зубами. При переездах мама обкладывала его ватой или заворачивала в несколько слоев газеты. Чудище морское благополучно переживало перелеты и продолжало скалиться на новом месте.
Мама меня будит очень рано. На улице еще темно.
- Вставай, в электричке поспишь, - шепчет она.
Я капризничаю. Она не ругается, не сердится, а смотрит на меня так… как будто ей очень больно. Мы выходим из дома, в котором провели ночь. Эту комнатушку с одной продавленной кроватью - спали валетом - нам сдала хозяйка из жалости. С условием, что уедем рано. В ее саду мама срывает яблоко с яблони и протягивает мне. В кармане платья есть еще две баранки, которыми вчера угостила хозяйка. Яблоко и баранки - завтрак и обед.
Я до сих пор в подробностях не знаю, что тогда случилось у мамы. Она работала на торговой базе юристом. Все было хорошо, пока начальника отдела не нашли в кабинете вместо люстры - он повесился на крюке, вмонтированном в потолок. Недостача, ОБХСС.
- Пиши заявление по собственному, - сказал маме непосредственный начальник, - сейчас же.
Она написала. Через два дня начальника забрали и посадили на восемь лет. И все знали, что он невиновен, но с того, который мотылялся под потолком, взятки гладки, а для отчетности нужен «козел». Мама, вдова с двадцати восьми лет, тогда осталась совсем без денег и без работы с маленьким ребенком на руках. И занять было не у кого. Мама сидела, курила одну за одной сигареты и смотрела в одну точку.
- Мы умрем? - спросила я.
Мама не ответила.
- Поехали, - вдруг как очнулась она.
Мы ехали на автобусе, потом на частнике, которому было по дороге. Потом переночевали в поселке, заплатив последние копейки за продавленную кровать, и теперь должны успеть на электричку.
- А куда мы едем? - спросила я.
- К моему отцу, - ответила мама.
- У тебя был отец?
Эта родственная связь в нашей семье отсутствовала. Был дед, который муж бабушки. Был еще один дед, который… ну, дед, и все. Поэтому я очень удивилась, когда мама сказала, что мы едем к «ее отцу»…
Бабушка провела у Варжетхан три дня. Гадалка заваривала травы, читала молитвы, бросала бобы. Подходила, поила подругу отварами, кормила с ложки. Бабушка лежала в той же позе, в какой ее положили в тот вечер. Лежала и молчала.
- Все, вставай, - подошла к ней Варжетхан на третий день.
- Не хочу, - ответила бабушка.
- Кто тебя спрашивает - хочу, не хочу. Вставай. У тебя есть дочь, внучка будет. Вставай.
- Какая внучка?
- Мария, Ольга в твою честь назовет.
- Что ты говоришь? Кто Ольгу замуж возьмет? Не морочь мне голову.
- Я гадалка, ты что, забыла?
- Какая ты гадалка? Ты просто очень давно живешь на этой земле.
- Вот поэтому я тебе говорю - у тебя будет внучка, которую Ольга назовет в честь тебя. И не спорь со мной. Все, иди.
- Я не хочу. Можно, я у тебя еще побуду? И дай мне тот отвар, от которого я засыпаю.
- Нельзя больше. Хватит. Иди, - сказала Варжетхан и вывела бабушку во двор.
- Почему ты меня не предупредила про Костика? - обернулась бабушка. - Ты ведь знала, чувствовала. Почему не сказала?
Варжетхан махнула рукой и начала шептать молитву по-осетински.
Бабушка тогда не поседела - поседела она еще на войне, а облысела. Волосы выпадали клочьями.
Сохранилась фотография - мужчины пытаются закрыть гроб, бабушка не отпускает тело сына из рук, а мама тянет бабушку за руки назад. Бабушка хочет туда, к сыну, крепко обнять и лечь рядом с ним, а моя мама - ее дочь - как будто просит остаться, оттаскивает, прижимает к себе, умоляет жить. Не знаю, чья это была идея - снимать похороны, и почему именно эти фото сохранились, хотя пропали многие другие. Так вот на всех фотографиях бабушка смотрит на покойного сына, а моя мама - на бабушку и ни разу - на брата.
Бабушка тогда перестала работать. Ее больше не звали в дорогу чужие письма. Она ушла в типографию, каждый день приходила туда рано утром, в горячий набор, - сидела и смотрела, как машины укладывают на бумагу буквы. Бум-тудум. Бумтудум. Под эти звуки ей лучше вспоминалось - как Костик упал с велосипеда, а потом еще раз, и на коленке остался шрам. Как Костик ложился спать с грязными ногами, как он пил какао и не вытирал «усы», а облизывал языком, а она ругалась…
Мама готовила, убирала, полола грядки, собирала черешню и возила продавать на рынок и работала вместо бабушки. Ездила и писала репортажи. Правда, выбирала соседние села, чтобы мать не заметила. Подписывалась она именем и фамилией матери. Непонятно для чего. В редакции и так все все знали. Героям репортажей было все равно. А бабушка ничего не замечала.
- Мама, так нельзя, - уговаривала мама бабушку.
- Почему именно ты осталась? Не они, а ты… - прошептала бабушка…
Первого числа салаты будут несвежие
Да и гости в этот день будут тоже не свежие
Да и потом, как я буду выгонять этих самых гостей.
За меня это сделают салаты
Мамы на форумах обсуждают: нужно ли ребенку, домашнему, столичному, показывать реальную, другую жизнь или лучше ограждать от нее, пока можешь? Сторонников и противников с обеих сторон предостаточно. Кто-то считает, что, пока у родителей есть возможность, лучше детей обезопасить, увозить в «приличные» места, устраивать тщательный отбор друзей по интеллектуальному и социальному принципу. Иные убеждены - ребенок должен знать, что мир шире знакомого парка и детской площадки, не у всех детей есть айфоны, а пластмассовый таз иногда заменяет стиральную машинку.
Сын вернулся из туристического лагеря. Особых изменений, кроме раздавшихся плеч, я не заметила. Ну называет он сгущенку «сгухой» и готов есть со «сгухой» чуть ли не котлеты, это не так страшно. Не звонил, потому что был «на кате» - преодолевал пороги на катамаране, а не то, что я подумала. «Кат» - катамаран. Не путать с «каном» - котелком на 10 литров, в котором еда варится. Думаю, что производное от слова канистра.
Пока сын был «на кате», я с семилетней дочкой Симой уехала в другое место и в другом направлении - южном. Где социализироваться пришлось поневоле. В первый же день местные мальчишки прищемили ей палец железной калиткой. Сама, говорят, виновата - оставила руку в дверях. Пока я заполошно кричала что-то про врача, местные мамы сообщили Симе, что «до свадьбы заживет» и что «море все лечит». Рыдающая Сима с ужасом спросила меня: «Мама, а когда будет свадьба? Пока принц не приедет, у меня будет болеть палец?» Потом она пошла на море, засунула палец в воду, высунула и спросила: «Почему не прошло?» Опять засунула палец, вытащила и почувствовала себя обманутой.
Тут она захотела в туалет, о чем мне сообщила. Рядом стояла бабушка, точнее, сидела, как огромный поплавок в море, и немедленно вмешалась: «Так писай в море! В море можно!» Позже Сима узнала, что в море не только писают, но и какают, увидев проплывавшую мимо какашку, в которую местные дети пытались попасть камнем.
В результате с, так сказать, благоустроенного пляжа мы ушли на дикий. Потому что на благоустроенном Симу все время пытались накормить то мармеладом, то пахлавой, то пирожками. Ей сладкое нельзя, поэтому я монотонно твердила: «Ей нельзя, спасибо, не надо». «Да ниче ж не будет!» - удивлялись бабули. В последний раз Симе предложили крабовые палочки. Тут я даже не нашлась, что сказать.
Мы потеряли в воде косынку. Чужая бабушка уже ее выполаскивала, как енот-полоскун, и пристраивала на голове собственной внучки. «А точно ваша?» - строго спросила бабуся.
Но сломалась я после того, как местные подружившиеся 6−7-летние девочки затеяли игру - нужно подойти к дяде, шлепнуть его по попе и убегать. Дядя тогда скрутит полотенце и побежит следом, чтобы непременно ударить полотенцем. Одна девочка показала, как надо шлепать, остальные девочки стояли в очереди, и говорила Симе, чтобы она не боялась, лупила посильнее и убегала побыстрее. Я бежала по гальке, собираясь задушить маньяка-педофила его же полотенцем. Никто из мам меня не понял - нормальная игра. Что такого?..
К играющим на берегу семилетним девочкам приклеились мальчишки. И одна из новых подружек сообщила Симе: «Дебилы, они и есть дебилы. Мужики все такие».
На диком пляже было веселее - местная детвора прыгала с камня в море. Я тоже все детство прыгала с камня, с буны, с перил буны. Сима не умела залезать на покрытый водорослями камень, боялась медуз, не решалась прыгать. Медуз я вытаскивала на камни и топила на солнце. Я выкладывала их ей на руки шапочкой вниз, чтобы не жглись. Местные дети давали ей время залезть на камень, но один раз предупредили: «Получишь пендель». Что такое «пендель», Сима не знала, но забираться на камень и прыгать стала быстрее в два раза. Она выучила, что можно прыгать бомбочкой, солдатиком, скелетиком.
На местной детской площадке научилась играть в игру «У тебя съехал квартирант» - вариант догонялок. И в ПМЖ. И это не то, о чем можно подумать. Это «полумертвый, мертвый, живой», по правилам очень похожее на «чай-чай-выручай». Сима грязными руками ела пончики и стала употреблять слово «труселя». Еще очень обижалась, когда я называла ее по имени, а не так, как остальные мамы: «Сын» и «Доча». «Я тебе что, не доча?» - спрашивала Сима обиженно.
Она узнала, что такое столовая и что поднос - тот, который подносится или ставится под нос, - на самом деле «разнос» - чтобы разносить. Стала есть не по часу с мультиками вприглядку, как это всегда делала дома, а за 15 минут, потому что «тут не ресторан, здесь не рассиживаются». Она с увлечением рассматривала хозяйственное мыло и стирала футболку в тазике. Заправляла постель. Относила за собой «разнос» на «стол для грязной посуды». Самостоятельно расчесывалась, убирала в шкаф «одежку», иначе баба Люда, которая выносит мусор, «заругает». Она узнала, что «бурак» - это свекла, «курА» - курица, а «натотения» - рыба. Много ли столичных семилетних девочек обладают таким сокровенным знанием?
Но все равно ей было сложно.
- А ты знаешь, кто живет на Северном полюсе? - спросила Сима у ровесницы-девочки. Они «мерялись» знаниями.
- А ты знаешь, что у козы две дойки? - ответила девчушка.
Сима онемела, потому что про дойки ничего не знала, да и я тоже.
Домой я вернула другую девочку. С разбитыми коленками, ободранными об камни ногами, с глистами, как подтвердил врач, отчаянно шокающую и очень самостоятельную. Сима ест макароны, будто впервые их видит. Набрасывается на йогурт и прячет в карманы конфеты. Она знает, что такое «пендель» и «поджопник». И, как ее старший брат, все поливает сгущенкой - ведь в той столовой, куда мы ходили, сырники и блинчики плавали в сгущенке, как в супе. Но когда она сказала папе, что «баклажка завоняла», имея в виду воду, налитую в стакан, папа упал в обморок. И это он еще про «катю» старшего сына не знает. Я ему не рассказывала, чтобы у него инфаркт не случился.
-Чертовски занятный сад,-заметил Оскар. Он пригнул лист папоротника и разглядывал его с видом знатока.
-Прежний хозяин особняка-талант-садовод.
-Такие таланты вечно увлекаются всякими причудами. Мы, таланты-аграрии, обращаем своё внимание только на полезные культуры.
-Неужели?-Лукас подавил улыбку.
- Моя бабушка Мария Алексеевна Шатилова отправилась из Москвы на фронт, прошла всю Великую Отечественную войну, была военным корреспондентом, награждена орденами и медалями. Всю жизнь писала о фронтовиках, их судьбах. Меня и назвали Марией в честь бабушки, которая сыграла огромную роль в моём воспитании - меня регулярно отвозили из Москвы к ней в село Эльхотово под Владикавказом: она осталась там после войны.
С людьми военными меня роднит и то, что моя семья живёт в доме Министерства обороны. Обстоятельство, во многом определяющее повседневный быт, - это порядочные люди: нет у нас шумных гулянок, на лестничной площадке можно спокойно оставить коляску, санки, велосипед,
- Хотя вы не из семьи военнослужащего, в биографии есть характерная для многих офицерских детей частая смена школ…
- Честно признаться, у меня не очень светлые воспоминания о школах, которых действительно было немало: мама работала адвокатом и юрисконсультом, и из-за её работы мы часто переезжали. Она специализировалась на делах о наследстве, разделе имущества, хозяйственных спорах, так что мои учительницы, а порой завучи и даже директора рано или поздно оказывались у нас дома в роли клиентов. Поэтому я довольно свободно себя вела, бывало, срывала уроки и прогуливала, зная, что мне за это ничего не будет - мама в это время отстаивала в суде какую-то очередную «педагогическую» квартиру или дачу.
Исключение - осетинская школа, где мне нравилось учиться. Там я была круглой отличницей, потому что внучка редактора местной газеты может быть только отличницей. А вот на Севере, в маленьком городке, где я тоже жила, не училась совсем. Зато прошла настоящую школу жизни: там нередко отношения выяснялись на школьном дворе с помощью кулаков, а удар стулом по голове одноклассника считался обычным делом…
Когда мы с мамой вернулись в Москву, то уже через месяц ходить в школу я отказалась. Я по-другому говорила - как провинциалка, по-другому себя вела, по-другому одевалась. В классе меня не приняли, зато побаивались - не знали, чего ждать…
Последние два года училась в замечательном заведении - колледже для девочек, где нас учили не только предметам, но и как правильно себя вести, печатать, стенографировать. Ещё ходила на курсы быстрого чтения, на курсы в Литинститут на семинар поэта Юрия Левитанского. Так что классического школьного образования у меня нет, но за два года в колледже многое успела наверстать и в МГИМО поступила самостоятельно, без протекции.
Мама, жена и… писательница
- Как и у многих коллег по цеху, у вас сначала были рассказы, а потом уже романы?
- Мой муж - тоже пишущий человек, журналист, называет вышедшее из-под моего пера «повестушечками». Действительно, начинала с повести, потому что до романа текст недотягивал, а рассказ вроде неуместно было посылать в книжное издательство. Повесть называлась «Собирайся, мы уезжаем», она была выявлена в «самотёке» издательства моим ныне постоянным редактором Юлией Раутборт и увидела свет в 2006 году.
- Выходит, писательский стаж уже почти девять лет? По нынешним временам солидно…
- Это всё ерунда - какая тут солидность?! Хотя мне нравится, что в кругу писателей и в 50 лет можно быть молодым автором, начинающим. Такой подход сильно облегчает мне жизнь… Хотя моё обязательство перед издательством - три книги в год - это уже не развлечение, а работа. Да, она для души, но нужно составлять определённый график и придерживаться его.
В кругу писателей и в 50 лет можно быть молодым автором, начинающим…
- Коль уж заговорили о графике, каков распорядок дня у писательницы Маши Трауб?
- Утром отправляем с мужем сына в школу, кормлю дочь завтраком. Потом немного работаю журналистом: пишу тексты, отвечаю на письма, слежу за новостями. Затем готовлю обед, еду на рынок за продуктами, глажу рубашки - работаю женой. Отвожу дочку на балет, встречаю сына из школы. Лишь по вечерам, когда все накормлены и уложены спать, сажусь за написание очередной книги. Пишу час, полтора или два - по-разному, в зависимости от того, когда дети отпустят…
- У одного из критиков прочёл, что вы пишете о «приключениях человеческих чувств». Как относитесь к такой оценке?
- Нет, речь не о приключениях. На мой взгляд, описываю маленькую жизнь или судьбу человеческого чувства: оно рождается, развивается и, допустим, умирает. Мы испытываем чувства, поддаёмся эмоциям, случаются и трагедии, но выход всегда есть, жизнь не заканчивается. В своих книгах никого не воспитываю и не учу, ничего никому не доказываю. Мне хочется, чтобы люди читали и отдыхали с моими книгами, отвлекались от повседневности и получали удовольствие.
Странная, все - таки, штука - жизнь …
Одни твердят, что любви не существует, но много лет тайком кого-то любят.
Другие кричат о большой и чистой любви, но испытать это чувство им так и не удалось.
Творчество писательницы Маши Трауб с каждым годом становится всё более популярным - её книги не залёживаются на полках книжных магазинов и библиотек.
Но немногие знают, что любовь к литературе Марии привила бабушка - участница Великой Отечественной войны, фронтовой корреспондент, а впоследствии главный редактор районной газеты. Не случайно беседа с Машей началась именно с этого факта в её биографии.
Досье
Маша Трауб. Настоящая фамилия - Мария Киселёва, родилась 8 октября 1976 года в Москве. Окончила Московский государственный институт международных отношений по специальности «журналист-международник». Языки - английский, французский. Известная журналистка.
В 2006 году вышла её первая повесть «Собирайся, мы уезжаем». Сейчас в творческом багаже популярной писательницы более 20 книг, в том числе две для детей. В 2014 году на экраны вышел фильм «Дневник мамы первоклассника», поставленный по её одноимённому роману. Воспитывает вместе с мужем сына Василия и дочь Серафиму.