Криво сказано… Тогда и сбиться в понимании возможно.
Самая надёжная крыша — родительская.
Божья мудрость приведёт к победе, мудрость мира — к разочарованию.
Чем больше в твоём сердце Божьего Слова, тем меньше в твоей жизни проблем.
Люди могут изменить привычки, но только Бог может изменить натуру.
Из новостной ленты: «Владимир Путин поручил создать новый атлас мира со старыми русскими названиями».
— А слабО, бл***, поручить издать атлас со старыми … Советскими названиями, начиная со славного города-героя Сталинграда, затем города-героя Ленинграда
Паноптикум какой то нескончаемый!!!
У Петра Николаевича как и у многих был свой внутренний голос. Который постоянно ныл и требовал «не делать то, не делать сё. А иначе будет полный трындец». Ну кто из нас его слушает! Человек так устроен, что считает себя умным, а свой внутренний голос — полным идиотом. Потом, конечно, когда попадешь в больницу или вытрезвитель, сквозь зубы признаешь, что твой внутренний голос был не так уж и не прав. Просто он тебя не сумел убедить, скотина этакая.
У Петра Николаевича была та же самая проблема. Но умноженная в разы. Потому что сам он был до мозга костей патриот, любитель Путина и отдыха в Крыма. А его внутренний голос придерживался абсолютно других позиций. И по секрету сказать — он был либералом.
Но, тс-с. Об этом никто не должен был знать. Даже жена. Теща, зараза, та явно догадывалась. Все время подмигивала, когда приезжала и шутила: «Ну, что, Петя, когда власть-то переменится», А Петя, между прочим, работал начальником ячейки «Единой России» и пару раз ходил бить либералов на их митинги. Имел почетную грамоту за это и один раз даже видел Путина, когда тот приезжал в их город на Автозавод. Внутренний голос тогда сказал ему:
«Какой-то он маленький и невразчный». А Петр Николаевич ответил: «Мал золотник, да дорог» и всплакнул при этом. А внутренний голос хотел ему ответить поговоркой о клопе, но даже он побоялся это делать в торжественный момент, когда Президент проходя по цеху сборки наступил на ногу стоящему там в спецовке Петру Николаевичу. Тот потом долго показывал эту ногу своим коллегам по цеху и те восхищенно цокали языками. А внутренний голос тогда сказал: «Ну и дурак» и потом надолго замолчал.
Вто так они и жили, как редиска на грядке. Снаружи красная, а внутри вся белая и горькая. Петр Николаевич перые годы после Крыма все время спорил со своим внутренним голосом, все чего-то ему доказывал. Мол и американцы чуть наш Севастополь не захватили и нам надо прекратить всеми этими заморскими айфонами и плафонами восторгаться. И что отдых в Ялте ничуть не хуже отдыха в Мармарисе, куда Петр Николаевич все-таки не перестал ездить даже после начала строительства Крымского моста. А внутренний голос ему отвечал: «Петя, вспомни историю. Мы завязнем в этой Сирии, как муха в сиропе. И разве можно воевать с нашими братьями-украинцами. Ты же сам родом из Шепетовки»!
И в конце концов случилось то, что должно было неизбежно случиться в такой патовой ситуации. Развод. Как настоящий мужчина должен собрать всю свою волю в кулак и разойтись с пилящей его последние пятьдесят лет женой, так и Петр Николаевич решил избавиться от своего внутреннего голоса. Но вот как это сделать в реальности, когда он сидит где-то там, глубоко внутри. Сволочь. Либерал. Пятая колонна.
И Петр Николаевич избрал типично русское средство — запой. Он знал, что внутренний голос появлется на утро после большой пьянки на корпоративе. Когда наступает великое похмелие и ты с ужасом вспоминаешь как танцевал секретаршу Нюру, и она прижималась к тебе своей ранее облапанной шефом грудью. Как потом кидали бокалы с пятого этажа гостиницы и громко смеялись когда попадали в редких прохожих. И как потом у вас ничего не получилась и обиженная Нюра долго плескалась в ванной и громко сопела.
А раз так, то и из запоя выходить не след. Редиска вся станет красной и внутри и снаружи и можно будет наконец-то пожить в ладу со своей совестью и не слышать этого противного «Ну, Петя, ну очнись, ну включи голову. Она же у тебя есть. Ты же мехмат закончил, Шаламова читал с Довлатовым».
А потом Петр Николаевич умер. И вместе с ним умер его внутренний голос. И никто так и не узнал, что он там говорил своему хозяину. Даже теща. Хотя она, конечно, обо всем догадывалась.
— Вот умеешь ты всё так красиво испортить.
Избавьте меня от любви,
она никому не нужна,
сожгите надежды, мечты,
а лучше убейте меня.
Я зря в этот мир пришла,
таких всё равно «съедят»,
вся жизнь на Земле — спектакль,
а я не хочу играть.
Солнце режет глаза головкою луковой, в столице жара и красивые девушки…
Подобно чеховскому Ваньке Жукову пишу я письмо дорогому дедушке.
Здравствуй дедушка, Зиновий Абрамович! Это внук твой, Саша, помнишь наверное?
Вот я, под лампой обычной, вольфрамовой, пишу тебе строчки неровные, нервные.
У нас все в порядке, но зерна от плевел трудно порой отличить, я не скрою.
К примеру, все то, что ценил ты и верил, в итоге хуйня.(Объявили хуйнею).
И что коммунизм это глупая сказка, и то, что буржуи вдруг стали друзьями,
И то, что все «бывшие» сняли с лиц маски, надели другие и стали князьями.
Тут все изменилось, поверишь ли, деда, в активе бабло. Тут мы все активисты.
И ты охуеешь, но знай, в День Победы, по Львову, к примеру, шагают фашисты.
Советский Союз стал неведомым мифом, с грузинами мы, не поверишь, на контрах.
Менты расплодились бациллами тифа, (они чемпионы по круглости морды).
И все «менагеры» почти в общей массе, воюют за баб, за жратву и дензнаки,
Свобода нужна, чтобы быть пидорасом, а по лесопаркам гуляют маньяки.
Детей не отпустишь одних, как когда-то, и этих детей-то никто не рожает.
И мало кто слышал о «Лунной Сонате», но Верку Сердючку, пиздец, обажают.
Хуево врачом быть, простым офицером, учителем, разве что жить на откаты.
Страна наша это incognita terra, и тот, кто родился уже виноватый.
Конечно, мы много чего проебали, с глазами навыкат и с жопою в мыле,
И, кстати, евреи опять все продали, и хоть и банально, кого-то споили.
Конечно, есть плюсы: жевачка и тачки, и пиво дешевле, чем литр лимонада,
Шмотья в магазинах, да хоть до усрачки, и за колбасою толпиться не надо.
Еще можно пить Кока-Колу и Фанту, и телик цветной в каждой засранном доме…
Но, что ж ощущаю себя виноватым? Мне кажется, этого ты бы не понял.
И тех стариков неприкаянных, нищих, спортсменов, просравшихся в Олимпиаде…
Бомжей у метро опустившихся тыщи… А так все нормально и жизнь в шоколаде.
Так трудно понять, где серьезно, где юмор, а проигрыш часто венчает победу…
Я, деда, скучаю, мне жаль, что ты умер. Но это, наверное, к лучшему, деда…
Что нужно чтобы получить звание почетная кошка? Всего лишь родится мохнатой собакой.
Хотя нет, не так, начнем с самого начала. В один не самый радостный день своей жизни, мужчина по имени Филипп Гонсалес получил травму и стал инвалидом. Сами понимаете, каково это для цветущего и полного сил мужчины — ощутить свою относительную беспомощность перед нашим, чего уж там скрывать, жестоким миром. У него была депрессия, он страдал. Пока один из его друзей не посоветовал Филиппу Гонсалесу сходить в приют и взять оттуда какую-нибудь не менее обиженную жизнью животинку, чтобы переносить тяготы жизни вместе. Вот с этим-то намерением в одно погожее утро Филипп Гонсалес и отправился в собачий приют. В приюте к нему тут же стала ластиться через прутья вольера мохнатая собака, но не понравилась она Филиппу, ни своей мохнатостью ни легкой потрепанностью жизнью. И Филипп прошел мимо. А потом вернулся, честно рассудив, что сам он выглядит не лучше. И отправился с собакой на пробную прогулку. Прогулку затянулась на долгие годы, до самой смерти собаки, которую назвали Джинни.
Нет, не только людей Господь наделяет своим предназначением, есть оно и у животных. Просто не все они, как и люди, впрочем, следуют ему решительно и беспрекословно. Предназначением Джинни было спасать кошек. Отовсюду, везде, где только можно. Она могла, изранив лапы, достать котенка из ящика с битым стеклом, могла отодрать трубу от строящегося дома и вытащить оттуда новорожденных котят, могла залезть в скользкую грязную и глубокую яму и за шкирку тащить изможденного, но все еще орущего кота.
Будем откровенны, предназначение Джинни было для Филиппа Гонсалеса не самым приятным сюрпризом, куда ему, инвалиду, толпа проблемных кошек? Ведь каждую из них нужно было вылечить, выходить, найти надежный дом. И, думаю, не раз в вечерней тишине, отдыхая от дневных хлопот и тревожно прислушиваясь не шуршит ли в темноте Джинни с новой хвостатой проблемой, Филипп Гонсалес клятвенно себе обещал слушать впредь свою интуицию и не брать то, что не понравилось с самого начала. Но… постепенно втянулся. И ему незаметно стало казаться, что инвалидность, знакомство с Джинни, все это — часть божественного плана, который привел его к новому делу всей его жизни — спасению беспомощных и наичудесшенйших существ на земле, куда как более беспомощных, чем он сам. Благородному делу. Именно благодаря ему он перестал чувствовать себя инвалидом, для них он был спасителем и героем, добрым и сильным. И, возможно, именно этот период в жизни он, как никогда, чувствовал себя полноценным человеком. А если уж быть абсолютно серьезным, то… Филипп Гонсалес прекрасно понимал, что Джинни спасает не просто кошек, а тех для которых она — единственный шанс. Ведь и ее когда-то нашли запертой в шкафу заброшенного дома вместе с щенками. Она была обезвожена, истощена, но до последнего боролась за жизнь своих малышей. Для Джинни и ее щенков тогда все закончилось благополучно, но возможно, задыхаясь в пыльном шкафу и умирая от голода и страха, она дала слово своему неведомому Богу, что если ее малыши не умрут, то всю свою собачью жизнь она будет защищать злейших врагов собачьего рода — котов. Кто знает, кто знает…
Со временем Филипп Гонсалес написал о Джинни две книги ставшие бестселлерами и пожертвовал все деньги с продажи книг на нужды бездомных животных. А Джинни… Что ж, Джинни стала единственной в истории собакой, которую, помимо прочих наград, удостоили звания — Почетная Кошка, ведь спасла она не много не мало — 900 разноцветных котов и кошек за всю свою полную любви и приключений жизнь.
Почетная кошка Достойного человека.
Лучше бы и не возвращался Павел Арсеньевич в деревню свою, ей-Богу. До Берлина шёл, на брюхе полз, думал вернусь домой, в дом с коньком на крыше в вишнёвом цвету, встретит его там Наталья, коса до пояса, платье в горох… Они ведь и пожить до войны этой не успели толком, месяц как свадьбу отыграли и на тебе, вставай страна огромная.
Встал и Павел Арсеньевич, куда деваться? Да так до самой Германии ножками, ножками… Ранен был три раза, в госпитале отваляется и назад, фрица бить, стрелять, резать…
И вот, вернулся. Ордена да медали, да толку что? Нет дома с коньком. Прямо сквозь него немецкий танк в сорок третьем проехал. Одна стена стоит. Правда вишни цветут, как ни в чем ни бывало. Наталью схоронили на деревенском погосте, вместе с дитём их не родившимся, на сносях баба-то была. Говорят размазал ее танк в кашу, так, что ни косы, ни платья в горох…
Вот. вернулся. По соседям походил, те его пожалели. Рассказали про всё. Кто чарку налил, кто две. Да только не берёт хмель Павла Арсеньевича. Поди уже бутылку выпил, а как воду глотал. Застлало горе глаза, хоть плачь.
Да только плакать не умеет Павел Арсеньевич, видимо, разучился. Сел прямо на землю у колодца, что делать дальше не понимает.
— Здравствуй, сосед!
Поднял солдат глаза, видит Марья Петрова стоит. На голове платок черный, в руках ведро с водой.
— Здравствуй, Марья, вернулся, вот…
— Вижу, Павел Арсеньевич, вижу… Уж и не знаю, что сказать, лихо мимо дома ни у кого не прошло. Я вот, тоже вдова, говорят.
— В каком таком смысле говорят?
— Да в таком, говорят, что Вася мой без вести пропал. Да только как пропал, когда он ко мне приходит. Правда пока открываться не спешит, видать причина есть. Не моего бабьего ума дело. Ну, так мне-то что? Главное, мужик рядом.
Не понял ничего Павел Арсеньевич. Но кивнул на всякий случай.
— Ты что же это, так у колодца сидеть будешь? Пошли в хату, ужином накормлю, стемнеет того и гляди.
— А хозяин-то что твой?
— А что хозяин? Придет потом, рад будет. Вы же с ним до войны этой проклятой вроде как приятелями были, аль мне помнишь?
В доме у Марьи было прибрано, полы выметены, подушки в расшитых наволочках взбиты на кровати. В красном углу икона Николая Чудотворца, а чуть поодаль фотографии Марьи. Васи, мужа ее, да товарища Сталина, вырезанный из газеты.
— Садись, что ли — кивнула Марья на стул.
Павел Арсеньевич сел. Снял с головы пилотку.
Ужинали молча. Хлеб да картошка с постным маслом.
— Выпьешь? — Марья достала с полки графин с водкой.
— Не берет меня эта зараза, чего уж переводить зря…
— Ладно, как знаешь — Марья поставила графин назад — А Васька мой не дурак выпить. Бывало перепьет горькой и давай буянить. Но я-то не дура, чай, в бане отсижусь пока он уснет, а потом к нему под бок. Он так-то добрый, просто как выпьет не в себе.
— Ясное дело. Оно такое бывает.
— Ладно, сосед, идти тебе все равно некуда. Постелю тебе в сенях. Не на улице же тебе ночевать. А завтра к председателю пойдешь, Михалыч чего-нибудь придумает. Одно дело тебе идти некуда. А окопов тут нет, слава Богу, люди в домах живут.
Проснулся Павел Арсеньевич от того, что на него кто-то навалился. Подпрыгнул, отпрянул к стене, в темноту вгляделся подслеповато:
— Эй, ты кто, чёрт тебя побери?! Отойди, пришибу!
А в ответ прикосновения мягкие и шепот:
— Что же ты. Васенька, уж и жену не признал? Чего испугался, глупый? Ну, пожалей меня, бабе без жалости никак, ну, что же ты, Васенька?
— Марья, ты что ли? Не Вася я! С ума сошла, что ли дуреха? Это же я, Павел… сосед твой…
А та только шепчет горячо «Вася, Вася» и налегает теплым телом.
А Павла Арсеньевича как парализовало. Он бабу несколько лет так близко не видел. А тут вон оно как. Запах от нее березового веника, сама мягкая, гладкая да податливая…
— Марья, да что же ты делаешь-то? А Вася как же? Вася то твой придет?
— Тихо, Васенька, тихо, ну что же ты? Обними меня крепче, обними…
Короче, не устоял Павел Арсеньевич. Не удержался.
А когда все закончилось уснул крепко.
Утром, едва петухи заорали встал, оделся и тихонько выскользнул из марьиного дома.
Попил воды из колодца, постоял немного у единственной оставшейся целой стены своего дома с коньком и ушёл из деревни по проселочной дороге.
Говорят. в городе живет. Не то на завод устроился, не то водителем на грузовик. Правда бывает, что кто-то замечает на погосте цветы на могилке, где Наталья похоронена. Вроде как кроме Павла Арсеньевича и некому ее поминать, а вроде в деревне он и не появлялся больше.
А у Марьи сын родился. Хоть она и вдова. Но люди про то не судачат, понимают. Время такое. Всякое может быть.
Графомания — низкий полет высокого самомнения.
Жизнь — это лишь миг между поцелуем матери и смерти.
Я понимаю, что XXI век на дворе. Осознаю, что космос обитаем. Но когда на одном дню мне пять человек признаются в том, что они инопланетяне, это уже даже не смешно. Ау, земляне, вы где? Вы еще здесь? Или уже все вымерли, как мамонты?