Чего не знал, того не вспомнишь — даже если очень захочешь.
В июне того года он гостил у нас в имении — всегда считался у нас своим человеком: покойный отец его был другом и соседом моего отца. Пятнадцатого июня убили в Сараеве Фердинанда. Утром шестнадцатого привезли с почты газеты. Отец вышел из кабинета с московской вечерней газетой в руках в столовую, где он, мама и я еще сидели за чайным столом, и сказал:
— Ну, друзья мои, война! В Сараеве убит австрийский кронпринц. Это война!
На Петров день к нам съехалось много народу, — были именины отца, — и за обедом он был объявлен моим женихом. Но девятнадцатого июля Германия объявила России войну…
В сентябре он приехал к нам всего на сутки — проститься перед отъездом на фронт (все тогда думали, что война кончится скоро, и свадьба наша была отложена до весны). И вот настал наш прощальный вечер. После ужина подали, по обыкновению, самовар, и, посмотрев на запотевшие от его пара окна, отец сказал:
— Удивительно ранняя и холодная осень!
Мы в тот вечер сидели тихо, лишь изредка обменивались незначительными словами, преувеличенно спокойными, скрывая свои тайные мысли и чувства. С притворной простотой сказал отец и про осень. Я подошла к балконной двери и протерла стекло платком: в саду, на черном небе, ярко и остро сверкали чистые ледяные звезды. Отец курил, откинувшись в кресло, рассеянно глядя на висевшую над столом жаркую лампу, мама, в очках, старательно зашивала под ее светом маленький шелковый мешочек, — мы знали какой, — и это было трогательно и жутко. Отец спросил:
— Так ты все-таки хочешь ехать утром, а не после завтрака?
— Да, если позволите, утром, — ответил он. — Очень грустно, но я еще не совсем распорядился по дому.
Отец легонько вздохнул:
— Ну, как хочешь, душа моя. Только в этом случае нам с мамой пора спать, мы непременно хотим проводить тебя завтра…
Мама встала и перекрестила своего будущего сына, он склонился к ее руке, потом к руке отца. Оставшись одни, мы еще немного побыли в столовой, — я вздумала раскладывать пасьянс, — он молча ходил из угла в угол, потом спросил:
— Хочешь, пройдемся немного?
На душе у меня делалось все тяжелее, я безразлично отозвалась:
— Хорошо…
Одеваясь в прихожей, он продолжал что-то думать, с милой усмешкой вспомнил стихи Фета:
Какая холодная осень!
Надень свою шаль и капот…
— Капота нет, — сказала я. — А как дальше?
— Не помню. Кажется, так:
Смотри — меж чернеющих сосен
Как будто пожар восстает…
— Какой пожар?
— Восход луны, конечно. Есть какая-то деревенская осенняя прелесть в этих стихах: «Надень свою шаль и капот…» Времена наших дедушек и бабушек… Ах, боже мой, боже мой!
— Что ты?
— Ничего, милый друг. Все-таки грустно. Грустно и хорошо. Я очень, очень люблю тебя…
Одевшись, мы прошли через столовую на балкон, сошли в сад. Сперва было так темно, что я держалась за его рукав. Потом стали обозначаться в светлеющем небе черные сучья, осыпанные минерально блестящими звездами. Он, приостановясь, обернулся к дому:
— Посмотри, как совсем особенно, по-осеннему светят окна дома. Буду жив, вечно буду помнить этот вечер…
Я посмотрела, и он обнял меня в моей швейцарской накидке. Я отвела от лица пуховый платок, слегка отклонила голову, чтобы он поцеловал меня. Поцеловав, он посмотрел мне в лицо.
— Как блестят глаза, — сказал он. — Тебе не холодно? Воздух совсем зимний. Если меня убьют, ты все-таки не сразу забудешь меня?
Я подумала: «А вдруг правда убьют? и неужели я все-таки забуду его в какой-то короткий срок — ведь все в конце концов забывается?» И поспешно ответила, испугавшись своей мысли:
— Не говори так! Я не переживу твоей смерти!
Он, помолчав, медленно выговорил:
— Ну что ж, если убьют, я буду ждать тебя там. Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне.
Я горько заплакала…
Утром он уехал. Мама надела ему на шею тот роковой мешочек, что зашивала вечером, — в нем был золотой образок, который носили на войне ее отец и дед, — и мы перекрестили его с каким-то порывистым отчаянием. Глядя ему вслед, постояли на крыльце в том отупении, которое всегда бывает, когда проводишь кого-нибудь на долгую разлуку, чувствуя только удивительную несовместность между нами и окружавшим нас радостным, солнечным, сверкающим изморозью на траве утром. Постояв, вошли в опустевший дом. Я пошла по комнатам, заложив руки за спину, не зная, что теперь делать с собой и зарыдать ли мне или запеть во весь голос…
Убили его — какое странное слово! — через месяц, в Галиции. И вот прошло с тех пор целых тридцать лет. И многое, многое пережито было за эти годы, кажущиеся такими долгими, когда внимательно думаешь о них, перебираешь в памяти все то волшебное, непонятное, непостижимое ни умом, ни сердцем, что называется прошлым. Весной восемнадцатого года, когда ни отца, ни матери уже не было в живых, я жила в Москве, в подвале у торговки на Смоленском рынке, которая все издевалась надо мной: «Ну, ваше сиятельство, как ваши обстоятельства?» Я тоже занималась торговлей, продавала, как многие продавали тогда, солдатам в папахах и расстегнутых шинелях кое-что из оставшегося у меня, — то какое-нибудь колечко, то крестик, то меховой воротник, побитый молью, и вот тут, торгуя на углу Арбата и рынка, встретила человека редкой, прекрасной души, пожилого военного в отставке, за которого вскоре вышла замуж и с которым уехала в апреле в Екатеринодар. Ехали мы туда с ним и его племянником, мальчиком лет семнадцати, тоже пробиравшимся к добровольцам, чуть не две недели, — я бабой, в лаптях, он в истертом казачьем зипуне, с отпущенной черной с проседью бородой, — и пробыли на Дону и на Кубани больше двух лет. Зимой, в ураган, отплыли с несметной толпой прочих беженцев из Новороссийска в Турцию, и на пути, в море, муж мой умер в тифу. Близких у меня осталось после того на всем свете только трое: племянник мужа, его молоденькая жена и их девочка, ребенок семи месяцев. Но и племянник с женой уплыли через некоторое время в Крым, к Врангелю, оставив ребенка на моих руках. Там они и пропали без вести. А я еще долго жила в Константинополе, зарабатывая на себя и на девочку очень тяжелым черным трудом. Потом, как многие, где только не скиталась я с ней! Болгария, Сербия, Чехия, Бельгия, Париж, Ницца… Девочка давно выросла, осталась в Париже, стала совсем француженкой, очень миленькой и совершенно равнодушной ко мне, служила в шоколадном магазине возле Мадлэн, холеными ручками с серебряными ноготками завертывала коробки в атласную бумагу и завязывала их золотыми шнурочками; а я жила и все еще живу в Ницце чем бог пошлет… Была я в Ницце в первый раз в девятьсот двенадцатом году — и могла ли думать в те счастливые дни, чем некогда станет она для меня!
Так и пережила я его смерть, опрометчиво сказав когда-то, что я не переживу ее. Но, вспоминая все то, что я пережила с тех пор, всегда спрашиваю себя: да, а что же все-таки было в моей жизни? И отвечаю себе: только тот холодный осенний вечер. Ужели он был когда-то? Все-таки был. И это все, что было в моей жизни — остальное ненужный сон. И я верю, горячо верю: где-то там он ждет меня — с той же любовью и молодостью, как в тот вечер. «Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне…» Я пожила, порадовалась, теперь уже скоро приду.
3 мая 1944
Приехав в Москву, я воровски остановился в незаметных номерах в переулке возле Арбата и жил томительно, затворником — от свидания до свидания с нею. Была она у меня за эти дни всего три раза и каждый раз входила поспешно со словами:
— Я только на одну минуту…
Она была бледна прекрасной бледностью любящей взволнованной женщины, голос у нее срывался, и то, как она, бросив куда попало зонтик, спешила поднять вуальку и обнять меня, потрясало меня жалостью и восторгом.
— Мне кажется, — говорила она, — что он что-то подозревает, что он даже знает что-то, — может быть, прочитал какое-нибудь ваше письмо, подобрал ключ к моему столу… Я думаю, что он на все способен при его жестоком, самолюбивом характере. Раз он мне прямо сказал: «Я ни перед чем не остановлюсь, защищая свою честь, честь мужа и офицера!» Теперь он почему-то следит буквально за каждым моим шагом, и, чтобы наш план удался, я должна быть страшно осторожна. Он уже согласен отпустить меня, так внушила я ему, что умру, если не увижу юга, моря, но, ради бога, будьте терпеливы!
План наш был дерзок: уехать в одном и том же поезде на кавказское побережье и прожить там в каком-нибудь совсем диком месте три-четыре недели. Я знал это побережье, жил когда-то некоторое время возле Сочи, — молодой, одинокий, — на всю жизнь запомнил те осенние вечера среди черных кипарисов, у холодных серых волн… И она бледнела, когда я говорил: «А теперь я там буду с тобой, в горных джунглях, у тропического моря…» В осуществление нашего плана мы не верили до последней минуты — слишком великим счастьем казалось нам это.
В Москве шли холодные дожди, похоже было на то, что лето уже прошло и не вернется, было грязно, сумрачно, улицы мокро и черно блестели раскрытыми зонтами прохожих и поднятыми, дрожащими на бегу верхами извозчичьих пролеток. И был темный, отвратительный вечер, когда я ехал на вокзал, все внутри у меня замирало от тревоги и холода. По вокзалу и по платформе я пробежал бегом, надвинув на глаза шляпу и уткнув лицо в воротник пальто.
В маленьком купе первого класса, которое я заказал заранее, шумно лил дождь по крыше. Я немедля опустил оконную занавеску и, как только носильщик, обтирая мокрую руку о свой белый фартук, взял на чай и вышел, на замок запер дверь. Потом чуть приоткрыл занавеску и замер, не сводя глаз с разнообразной толпы, взад и вперед сновавшей с вещами вдоль вагона в темном свете вокзальных фонарей. Мы условились, что я приеду на вокзал как можно раньше, а она как можно позже, чтобы мне как-нибудь не столкнуться с ней и с ним на платформе. Теперь им уже пора было быть. Я смотрел все напряженнее — их все не было. Ударил второй звонок — я похолодел от страха: опоздала или он в последнюю минуту вдруг не пустил ее! Но тотчас вслед за тем был поражен его высокой фигурой, офицерским картузом, узкой шинелью и рукой в замшевой перчатке, которой он, широко шагая, держал ее под руку. Я отшатнулся от окна, упал в угол дивана, рядом был вагон второго класса — я мысленно видел, как он хозяйственно вошел в него вместе с нею, оглянулся, — хорошо ли устроил ее носильщик, — и снял перчатку, снял картуз, целуясь с ней, крестя ее… Третий звонок оглушил меня, тронувшийся поезд поверг в оцепенение… Поезд расходился, мотаясь, качаясь, потом стал нести ровно, на всех парах… Кондуктору, который проводил ее ко мне и перенес ее вещи, я ледяной рукой сунул десятирублевую бумажку…
Войдя, она даже не поцеловала меня, только жалостно улыбнулась, садясь на диван и снимая, отцепляя от волос шляпку.
— Я совсем не могла обедать, — сказала она. — Я думала, что не выдержу эту страшную роль до конца. И ужасно хочу пить. Дай мне нарзану, — сказала она в первый раз говоря мне «ты». — Я убеждена, что он поедет вслед за мною. Я дала ему два адреса, Геленджик и Гагры. Ну вот, он и будет дня через три-четыре в Геленджике… Но бог с ним, лучше смерть, чем эти муки…
Утром, когда я вышел в коридор, в нем было солнечно, душно, из уборных пахло мылом, одеколоном и всем, чем пахнет людный вагон утром. За мутными от пыли и нагретыми окнами шла ровная выжженная степь, видны были пыльные широкие дороги, арбы, влекомые волами, мелькали железнодорожные будки с канареечными кругами подсолнечников и алыми мальвами в палисадниках… Дальше пошел безграничный простор нагих равнин с курганами и могильниками, нестерпимое сухое солнце, небо подобное пыльной туче, потом призраки первых гор на горизонте…
Из Геленджика и Гагр она послала ему по открытке, написала, что еще не знает, где останется.
Потом мы спустились вдоль берега к югу.
Мы нашли место первобытное, заросшее чинаровыми лесами, цветущими кустарниками, красным деревом, магнолиями, гранатами, среди которых поднимались веерные пальмы, чернели кипарисы…
Я просыпался рано и, пока она спала, до чая, который мы пили часов в семь, шел по холмам в лесные чащи. Горячее солнце было уже сильно, чисто и радостно. В лесах лазурно светился, расходился и таял душистый туман, за дальними лесистыми вершинами сияла предвечная белизна снежных гор… Назад я проходил по знойному и пахнущему из труб горящим кизяком базару нашей деревни: там кипела торговля, было тесно от народа, от верховых лошадей и осликов, — по утрам съезжалось туда на базар множество разноплеменных горцев, — плавно ходили черкешенки в черных длинных до земли одеждах, в красных чувяках, с закутанными во что-то черное головами, с быстрыми птичьими взглядами, мелькавшими порой из этой траурной запутанности.
Потом мы уходили на берег, всегда совсем пустой, купались и лежали на солнце до самого завтрака. После завтрака — все жаренная на шкаре рыба, белое вино, орехи и фрукты — в знойном сумраке нашей хижины под черепичной крышей тянулись через сквозные ставни горячие, веселые полосы света.
Когда жар спадал и мы открывали окно, часть моря, видная из него между кипарисов, стоявших на скате под нами, имела цвет фиалки и лежала так ровно, мирно, что, казалось, никогда не будет конца этому покою, этой красоте.
На закате часто громоздились за морем удивительные облака; они пылали так великолепно, что она порой ложилась на тахту, закрывала лицо газовым шарфом и плакала: еще две, три недели — и опять Москва!
Ночи были теплы и непроглядны, в черной тьме плыли, мерцали, светили топазовым светом огненные мухи, стеклянными колокольчиками звенели древесные лягушки. Когда глаз привыкал к темноте, выступали вверху звезды и гребни гор, над деревней вырисовывались деревья, которых мы не замечали днем. И всю ночь слышался оттуда, из духана, глухой стук в барабан и горловой, заунывный, безнадежно-счастливый вопль как будто все одной и той же бесконечной песни.
Недалеко от нас, в прибрежном овраге, спускавшемся из лесу к морю, быстро прыгала по каменистому ложу мелкая, прозрачная речка. Как чудесно дробился, кипел ее блеск в тот таинственный час, когда из-за гор и лесов, точно какое-то дивное существо, пристально смотрела поздняя луна!
Иногда по ночам надвигались с гор страшные тучи, шла злобная буря, в шумной гробовой черноте лесов то и дело разверзались волшебные зеленые бездны и раскалывались в небесных высотах допотопные удары грома. Тогда в лесах просыпались и мяукали орлята, ревел барс, тявкали чекалки… Раз к нашему освещенному окну сбежалась целая стая их, — они всегда сбегаются в такие ночи к жилью, — мы открыли окно и смотрели на них сверху, а они стояли под блестящим ливнем и тявкали, просились к нам… Она радостно плакала, глядя на них.
Он искал ее в Геленджике, в Гаграх, в Сочи. На другой день по приезде в Сочи, он купался утром в море, потом брился, надел чистое белье, белоснежный китель, позавтракал в своей гостинице на террасе ресторана, выпил бутылку шампанского, пил кофе с шартрезом, не спеша выкурил сигару. Возвратясь в свой номер, он лег на диван и выстрелил себе в виски из двух револьверов.
12 ноября 1937
Как часто бывает, что мы любим тех, кто далеко не безупречен, кого раньше бы даже и представить не могли рядом с собой. Потом что-то вдруг внезапно происходит, как будто какой-то механизм срабатывает внутри нас… щелчок-и вот мы уже совершенно по-другому относимся к этому человеку. Видим его уже другом свете, с другой стороны, и возникает симпатия, нередко даже любовь, настолько сильная, что в последствии просто не понимаем, как мы могли сразу это не понять, не узнать, не почувствовать, что это тот самый человек которого вы ждали всю жизнь. А ещё случается наоборот, Человек может по-началу показаться крайне симпатичным, в голову начинают приходить мысли «Вот оно, моё счастье, только этому человеку суждено быть со мной рядом» но вдруг опять щелчок и вот уже запущен другой процесс… отторжение отчуждение, отвращение, осознание того, что вы абсолютно чужие друг другу. И тогда кто-то от кого-то уходит. Да, возможно от хорошего, замечательного человека у которого почти нет недостатков, но любви нет, а как всем известно, сердцу не прикажешь, насильно мил не будешь. Когда кого-то любишь, принимаешь все его недостатки, которых может быть гораздо больше чем достоинств, а если не любишь, могут раздражать самые лучшие качества и идеальное поведение. Как говорится каждому своё. Если любите, любите. Не важно какой это человек, каким его видят другие. Любовь нужна каждому. Если вы уверены, что это ваше, тогда не слушайте тех, кто может сказать Зачем тебе такой или такая, мол подумай, этого человека любить не за что". Такие люди просто забывают или просто не знают, что любят не за что-то и не за то какой человек, а просто так, потому что он есть, потому что он с вами рядом, а вы с ним и очень хотите сделать его счастливым, оберегать его, дарить всё своё тепло не требуя ничего взамен. Только тогда чувства бывают настоящими, искренними и бескорыстными. А когда они проявляются с первого взгляда или через года после знакомства, у всех всё происходит по-разному. Стандартного шаблона в этом вопросе нет, да и собственно говоря быть не может, потому как у главного чувства в жизни, имя которому-любовь правил не существует и объяснению оно не поддаётся.
Весна дарит обострение чувств и ощущение безмерности. Всего — жизни, возможностей, тоски, любви, нежности… И ты звучишь в согласии с миром…
И словно пробуешь на вкус Вечность…
Сегодня вечером она вдруг почувствовала очень сильную грусть и тоску, поэтому решила еще раз написать ему письмо. Да, она осознавала, что быть может как всегда ответа не будет, скорее всего он даже не прочитает, но почему-то она хотела вновь постучатся в эту закрытую дверь, чтобы он её хотя бы частично услышал. Она села за свой журнальный столик, взяла листок бумаги, ручку и начала быстро писать. «Привет. Я знаю, для тебя возможно всё кончено уже давно, все точки в наших отношениях расставил ты сам, принял решение за себя и меня перечеркнув всё сразу, не разобравшись не в чём, не попытавшись хоть чуточку понять, почему нервы мои были на пределе. Конечно, где-то я перегибала палку, но ты как никто другой знал почему и из-за чего всё это было. Я пыталась сделать всё чтобы нам быть вместе как можно скорее приблизить нашу встречу, воплотить наши мечты в жизнь. Может быть я была слишком нетерпелива, не отрицаю, вина моя была, ну зачем же всё разбивать, сжигать все мосты которые были построены таким трудом, не предоставить ни единого шанса чтобы хоть как-то попробовать исправить мне что-нибудь, спасти нашу любовь. Ты же моя жизнь, мой космос. Небеса знают, для меня всё по-прежнему.Всё так же не хватает тебя. Время кого-то лечит, а вот меня оно калечит. Хоть слез моих уже не видно, но поверь пожалуйста, это не значит, что я всё забыла и мне больше не больно. Просто я научилась беззвучно плакать и без слез. Мне всё ещё не хватает воздуха без тебя. Доходит даже до смешного, где бы я ни была, в толпе людей, в кругу друзей, невольно всё время ищу тебя прекрасно понимая, что тебя там нет и не будет. Не знаю точно прочтешь ли ты это моё откровение любящей женской души потому что это всё написано от её имени. Если всё же да, тогда прошу у тебя только об одном, прости меня за всё, и ещё если можешь вернись, кем угодно, любимым или просто другом. Мои двери будут открыты для тебя всегда. Твой цветочек, который когда-то распустился на твоих глазах и сумел раскрыться, показать всю свою красоту благодаря твоей любви, скоро замерзнет совсем. Дай хоть капельку тепла. Позвони поговори хоть пять минут. Напиши несколько строк. Знай, моё сердце принадлежит тебе, как и я сама». Закончив это письмо. она достала из ящика уже давненько приготовленный конверт, запечатала, написала адрес, поцеловала его, прижала к груди проговаривая мысленно про себя «Господи, пусть этот маленький конвертик долетит до нужного адресата. Сделай так, чтобы он прочитал его. Помоги ему понять и почувствовать как я нуждаюсь в нём и как сильно люблю. Кто знает, может быть это письмо станет счастливым для меня». С надеждой на чудо она отправила его следующим утром.
Выучить великий и могучий
русский язык обязали
национальных гвардейцев США.
Похвальная предусмотрительность !
Лучше всё делать заблаговременно.
А то их предшественникам было
очень тяжело, пока они не выучили:
— Гитлер капут. Потому надо заранее
выучить : — Сдаёмсу-у-у…
2 мая 2018 год.
Дед визу не просил,
ему б не дали …
И он нажал у танка
на педали …
2 мая 2018 год.
Хотел сегодня я на даче
попить пивка, всё ж первомай …
Но в уши рвётся тёщин голос:
— Сгребай, копай и поливай …
2 мая 2018 год.
Люди будущего станут тупее обезьян.
Был человек филолог, знал 33 языка, начитан, мудр, после смерти читал лекции чертям.
Задуманное перед сном отправляется прямо на небо…
Как нынче ветрены мужчины.
Совсем в них постоянства нет.
В том женщин сразу б заклеймили.
А для мужчин оно не грех.
Siriniya 1.05.2018
«В моей святости куча дыр»
Не судите, да не судимы будете — это еще Апостол Лука сказал, и довольно давно дело-то было, а мы благополучно все просрали.
Все такие праведные и слишком критичные стали. Всех осуждаем, в себе дерьма не замечаем. Не знаю, как тебя, а меня это жутко напрягает.
Ты можешь погрязнуть в похоти и разврате, бросать хороших мужиков, есть на ночь. Ты можешь спать с кем и когда хочешь. Чёрт, ты можешь это делать с человеком своего пола. Я никогда тебе не осужу. Твоя жизнь, твой выбор.
Только, пожалуйста, не лицемерь при мне, не доказывай, что ты вся такая правильная и поступаешь только согласно предписаниям свыше. И не учи этому детей, моих и своих, пусть они вырастут и сами всё за себя решат.
Мне нравятся откровенные люди, которые не стесняются себя и своих низких поступков: «Да, я поступаю дерьмово и да, я сама за это отвечу». Вот за это я уважаю, а не за: «Ой, нет, ты что, я с ним не спала!». Трахайся ты с кем хочешь, правда, главное предохраняйся и оргазмы получай, ну и моего мужика не трогай, а то ведь знаешь, в моей святости куча дыр, и я этого не скрываю от тебя.
На остальное всем пох.й. А то возомнят себя центрами Вселенной и начинают всех учить своей правде.
А ещё никогда не зарекайся и не говори: «Я бы на её месте так не поступила». Вот здесь сразу остановись. Ты не знаешь обстоятельств, причин и возможных последствий, если бы она не сделала того, что сделала. Устраиваешь дискуссию, а сама понятия не имеешь, что другой человек пережил. Не разворачивай сраную ярмарку тщеславия под девизом: «Все люди мрази, одна я — Богиня». Отучись от всего этого.
И знаешь, лучше быть честной тварью, чем лицемерной сукой.
Исполнилась, ну наконец-то,
Моя давнишняя мечта
Вон справа замок букингемский
Ах, мне б хозяйкою туда!!!
Но написал мне Чарльз ВКонтакте
Мадам, Вы на фиг не нужны
К Камилле я пылаю страстью
Вы ж… недостаточно страшны))
В Берлин вы снова поспешите
Штайнмайеру там стройте глазки
И да, английский подучите
А то какой-то он… уральский))
Романа с прЫнцем не случилось
Но ничего, переживу
Зато то небо, что мне снилось
Теперь я вижу наяву!))))