стучали в двери, светили в лица,
я так боялся тебе присниться.
у всех искавших - единый принцип:
любой ценою меня найти.
ты жгла записки, рисунки, книги,
напился дымом замерзший флигель.
мне было нужно бежать из Риги,
но власть отрезала все пути.
они явились в субботу ночью,
квартал был временно обесточен.
собаки лаяли вдоль обочин,
заслышав шумные патрули.
луна сияла прозрачным диском,
твой дом был первым в смертельном списке.
солдаты в черном по спальне рыскать
с бесстыдством коршунов принялись.
летели на пол стихи в тетрадках,
окурки тлели в цветочных кадках,
и кто-то бледный шепнул украдкой
о том, что худшее - впереди.
в шкафах, за шторой и под кроватью,
в карманах куртки, в подкладке платья
им было странно искать, искать и…
и почему-то не находить.
я ждал сигнала, что путь свободен,
досмотр кончен, патруль уходит.
сигнала не было. я на взводе
накинул наскоро свой мундир
и скрытый шелком туманных кружев
прокрался мимо ножей и ружей,
затем, чтоб с ужасом обнаружить
четыре пули в твоей груди.
Люди не интересуются друг другом, пока один людь не войдёт в сферу интересов другого.
Война - это когда совершенно не знакомые друг другу люди убивают друг друга во славу и на благо людей, которые отлично знакомы, но не убивают друг друга.
Если человек вас не устраивает - попытайтесь устроиться без него.
Нет хуже ничего, чем предательство людей. Это как нож в спину, никогда не знаешь когда и от кого получишь. Еще больнее если от друзей.
Ножиком с сердца бы выскоблить эту боль,
Что застоялась в нем мерзкой гнилой водицей,
Но я стою во главе череды гробов
И не могу никого уже добудиться.
В чем здесь вина моя?! В чем здесь моя вина?!
Я ей насквозь пропитался за эти годы.
Демон гнездо во мне детям своим свивал,
А потому я внутри до костей обглодан.
И в пустоте по-хорошему бы сейчас
Жить демонятам, явившимся из геенны.
Только от боли я так уже одичал,
Что каждый раз бесы гибнут во мне мгновенно.
Сколько смертей на себя я повесил сам?
Стоны ушедших обвили меня, как путы.
Руки бы в бешенстве слабые искусать,
Лишь бы не чувствовать этого ни минуты.
Что я могу вообще?! Что я вообще могу,
Кроме как мертвых баюкать зимой и летом?
Каждый из них засыпает в своём гробу
Только от горсти прописанных мне таблеток.
Если когда-нибудь выйду на божий суд,
Черти мне сразу предложат остаться с ними.
Все потому, что я стольких в себе несу,
Сколько никто из земли уже не поднимет.
Вырвать бы, вырезать, вырыдать эту боль,
Слезы иголками под ноги рассыпая.
Но каждый день я в одном из своих гробов
В новом обличии заново просыпаюсь.
Фонарь последний догорел, закончилась свеча.
Шабаш на ведьмовской горе давно пора начать.
Вступает тьма в свои права - клубится у ворот, крестьянин прячется в подвал, жену с собой зовёт. Священник в ночь идёт домой, в руке сжимая крест. Вдруг дым над Лысою горой взмывает до небес. Священник крестится, дрожит и шепчет: «О, Иисус, ночные твари чуют жизнь, спешат войти во вкус». А в это время за спиной смеется вурдалак: «Молитву нам еще воспой, напыщенный дурак!» Последний вскрик, утробный рык и смачный звонкий хруст. Могилу утром будут рыть да петь сорокоуст.
На сельских улицах темно - хоть выколи глаза, противно пахнет беленой заброшенный базар, протяжно воет чья-то тень - собака или волк? Скрипит дощатая ступень под тяжестью сапог. Здесь кто-то есть? Зверь что-то ест, клыком вгрызаясь в плоть. Орда невидимых существ сплелась в прозрачный мост, почти достала до луны в величии своём. А на горе горят костры и кружит вороньё.
Испей вина, гласит молва, что в полночь будет пир. Вокруг царит веселый гвалт, благоухает мирр. Рекою льется светлый эль, янтарно-сладкий грог. Лодыжки обвивает хмель, ложится псом у ног.
Я молча жду, мне страшно - жуть, вокруг - сплошной туман, зеленый хмель - тончайший жгут, проникший мне в карман. Не бьют часы - часов здесь нет, но полночь над горой. Сжимаю крепко амулет дрожащею рукой: перо совы и зверобой уберегут от зла, в кармане спрятанный настой - душица и зола - сумеет скрыть от темных глаз, от цепких пальцев ведьм. Все знают, в этот поздний час в дома крадется смерть.
Ты тоже смерть, но ты одна несешь в себе тепло. Захочешь - жизнь тебе отдам, захочешь - лягу в гроб. Мне до других и дела нет, пускай себе твердят: «Твоя любовь - безумный бред, кипящий в венах яд». Моя любовь - [одна лишь ты], нежна как тонкий шёлк. Однажды просто на пустырь не вовремя пришел: застал костёр, твоих сестер, тебя незнамо с кем. Тогда подумал: «Буду стёрт, как надпись на песке». Но ты вдруг бросила его, созданье Сатаны, и вспыхнул золотом огонь, и взвился черный дым.
Ты пела мне, а я, дурак, внимал твоим устам, и не успел заметить, как рассвет в селе настал. Вскричал петух, исчезла тень, деревня ожила, ты прошептала: «Создан день для жителей села. Мне места нет, покуда свет сжигает мой наряд, но, дорогой, приди ко мне, когда все люди спят. Я жду тебя на той горе в Вальпургиеву ночь. Да сохрани же мой секрет - я ведьмы тёмной дочь».
И вот настал желанный миг, последний долгий час. Ах, почему не мог с людьми я эту ночь встречать? Минута, две, и в этой тьме вся нечисть собралась. Настало время Сатане в свои взять руки власть, и пусть начнется чёртов пир во всей его красе! [Коль не достану где-то спирт, то утром буду сед].
Ах, вот и ты - легка, как дым, как первый робкий вздох, как трепетание воды у обожженных ног. Кто видел ведьм, меня поймёт - не отвести глаза. А в горло теплый льется мёд, спасительный бальзам. Я весь продрог, еще глоток, и можно подойти. Но болью долбится в висок назойливый мотив: на ухо кто-то шепчет мне: «Беги, глупец, беги! Да что же ты окаменел, застыл, как будто гипс!»
О боже, нет! Уже рассвет, да солнце по утру. Лежит в дурманящей траве окоченевший труп. Кто умер здесь, мне не дано, по счастию, узнать. Бежит, едва допив вино, вся дьявольская знать: портал, повисший над горой, почти кровоподтёк. И мелких бесов дикий рой стремится наутёк, скуля, как выводок щенят, что слышат волчий рык. Вокруг рассерженно шипят забытые костры.
И растекаются круги по глади дымных рек.
Лишь я один стою среди углей на пустыре.
Я писал бы тебе
о Ницше и Керуаке,
и о том, что забыл наушники
в гардеробе,
о Есенине, Лорке, Рыжем
и Пастернаке,
о Любви
и Боге.
Я писал бы тебе
как ветер качает ивы,
как Июль надоел - сожгите его,
развейте!
Как живут города в провинции - перспективы
равнозначны
смерти.
Я писал бы тебе
о том, что Любовь и Лето
целиком состоят из пластика
и картона;
и о том, что порезав пальцы деталью Лего
лечишь
одеколоном.
Я писал бы тебе
о том, что пусты резервы,
что зелёнка и спирт
лишь
маскируют
раны.
И о том, как Любовь вскрывают ножом
консервным -
и исправляют
шею кардиограммы.
Я писал бы тебе
о Марсе,
об Атлантиде.
И как ноги обвил зелёный противный
ил.
И о том, как тебя,
конечно же, ненавидел,
если бы не любил.
Я писал бы тебе,
как по уши в ложь обутый,
на вокзале стою -
затёк плечевой сустав.
И в ночной тишине слушаю треск салюта,
его
глазами не отыскав.
Я писал бы о том,
что не было крыльев, перьев.
Лишь автобус и тень
Владимира Ильича.
Я писал бы тебе,
что птицы летят на Север.
Я писал бы тебе,
а ты бы
не отвечал.
Миру внутри - мир,
миру снаружи - привет,
если вокруг темно,
включите другим свет!
Отказываясь признавать заслуги своих врагов, вы делаете его слабее в своих глазах. Однажды это обязательно обернётся для вас неприятным сюрпризом.
Город - не асфальтированные джунгли, а человеческий зоопарк.
Героям, бьющим себя в груди:
ценность не земля, а живущие на ней люди.
Такое впечатление, что некоторые люди по три раза стояли в очереди, когда Бог раздавал глупость.
Если во всем не будет меры,
Останется пустой земля.
Не надо рвать друг другу нервы
И будет счастье бытия.
Волк заложил лапы за спину и откашлялся.
- Следствием установлено.
Сказал он.
- что весной этого года…
- Протестую!
Взвизгнула Лиса.
- Ничего такого следствием не установлено!
Медведь шлепнул тяжелой лапой по столу, отчего присяжные овцы вздрогнули, кто-то заблеял.
- Тихо, адвокат!
Сказал Медведь.
- Вам дадут время выступить.
Лиса уселась на свое место. Волк опять откашлялся и продолжил:
- Следствием… Гм, установлено, что весной этого года обвиняемый оскорбил в присутствии свидетелей… Гм… Потерпевшую.
Особенно возмутительным этот поступок кажется в свете того, что потерпевшая была на тот момент, гм… в положении.
- Протестую!
Выкрикнула Лиса.
- Это несущественно!
- Спокойно, адвокат.
Сказал Медведь.
- Мы вас обязательно тоже выслушаем… Прокурор, что там у вас дальше? Потерпевшая?.. Впускайте.
Овцы зашушукались, послышалось тихое блеяние.
В зал впустили зайчиху.
На руках она держала выводок зайчат, закутанных в пеленки.
У входа она смутилась, принялась озираться по сторонам.
Барсук в фуражке положил ей лапу на плечо.
- На кафедру
Подсказал он.
Зайчиха поднялась на свидетельскую кафедру. Уши у нее заметно тряслись от страха.
Волк наклонился к ней.
- Не волнуйтесь, просто отвечайте на вопросы, вас тут никто не съест.
Зайчиха кивнула.
- Итак.
Громко сказал Волк.
- Вы - Зайчиха?
Зайчиха кивнула.
- Да.
- Вы узнаете вот этого, гм, господина?
Зайчиха нервно сглотнула.
- Это… К-кабан.
- Расскажите нам, что произошло весной этого года.
Зайчиха принялась сбивчиво рассказывать. Уши у нее тряслись, она нервничала и в конце даже слегка расплакалась.
Волк подал ей платок.
- Позвольте мне подытожить, ваша честь.
Сказал он, когда Зайчиха умолкла.
- Обвиняемый… Гм, господин Кабан … Как вы знаете, является в нашем лесу весьма известным гражданином, и занимает высокий пост.
Гм. Пользуясь своим высоким положением в обществе, господин Кабан публично оскорбил и унизил присутствующую здесь Зайчиху, выразившись… я цитирую:
-«Бешенство заячьей матки», "
- Что ты лезешь, дура?.." и "
- За ушами следи, нечего тут беременной скакать, если беременная - скачи домой".
- Я протестую!
Подскочила Лиса.
- Потерпевшая этого не говорила. Прокурор выдумывает!
- Это есть в видеозаписи.
Огрызнулся Волк.
- Это инсценировка!
Парировала Лиса.
- Мой клиент оспаривает ее подлинность!
Кабан лениво хрюкнул. Кто-то из присяжных возмущенно заблеял.
Медведь ударил молотком по столу.
- Тишина в суде!
Рявкнул он.
- Тишина!.. Прокурор, у вас всё?
- Всё, ваша честь.
Кивнул Волк.
- Слово предоставляется защитнику.
Лиса вскочила с места.
- Ваша честь.
Начала она.
- Ваша честь, и вы, присяжные заседатели!
Наш лес издревле славился своим культурным и духовным наследием.
Наши священные традиции и обычаи, вековые устои общества - мы все, жители этого леса, являемся наследниками и защитниками этих духовных ценностей!
Всем нам известно, как неисчерпаема кладовая народной мудрости:
-«Долг платежом красен»,
-«Без труда не выловишь и рыбку»… Или, например -
-«Волка ноги кормят».
Овцы смущенно заблеяли.
- А эта замечательная фраза:
-«Волков бояться - в лес не ходить!»
Разве не поражает она своей меткостью и глубиной?..
Медведь стукнул молотком по столу.
- Покороче, защитник.
Сказал он.
- Это имеет отношение к делу?
- Самое прямое!
Поспешила заверить его Лиса.
- Я хочу напомнить суду, какое большое значение имеет для нас наше духовное наследие.
Кем бы мы стали без него?..
Дикими зверями! Вы согласны, господа?
Лиса обернулась к присяжным.
Польщенные овцы одобрительно заблеяли.
Их редко называли господами и это приятно льстило их самолюбию.
- Теперь я перехожу к сути.
Сказала Лиса.
- Руководствуясь нашим духовным наследием, игнорировать которое мы не можем, я заявляю: обвиняемый неподсуден!
Волк вскочил со своего места, овцы принялись удивленно переглядываться.
Медведь открыл рот.
Зайчиха, все еще стоявшая на свидетельской кафедре, ахнула.
- Да, да.
Сказала Лиса.
- Именно так. Разве не говорит народная мудрость:
-«На дурака и суда нет»?
Первым опомнился Волк.
- Протестую, ваша честь! Это надуманное заявление…
- Вовсе нет!
Откликнулась Лиса.
- Вот словарь пословиц и поговорок, страница семьдесят девять…
Я подчеркнула, видите?
А что касается обвиняемого - разве у кого-то есть сомнения?
Все обернулись и посмотрели на Кабана. Кабан рассеянно ковырял копытцем в носу.
- Обвиняемый!
Сказал Медведь. - Обвиняемый, вам есть, что сказать по этому поводу?
Кабан не обратил на него внимания.
- Обвиняемый!
Снова позвал Медведь.
- Кабан!
Кабан наконец заметил, что на него обращено внимание всех присутствующих.
Он обвел зал суда маленькими глазками, пока не остановился на Медведе.
- А ты еще кто?
Хрюкнул он.
- Чего расшумелся, умный, что ли?
Медведь растерянно заморгал.
Лиса улыбнулась.
- Нужны ли суду еще доказательства?
Медведь вздохнул и захлопнул папку с делом.
- Занесите в протокол.
Медленно сказал он.
- «Не виновен». Дело «Зайчиха против Кабана» закрыто.
- Это как так!
Тоненько пискнула Зайчиха.
- Это почему?.. А я… А он!..
- А вы, голубушка.
Сказал ей Волк.
- Не уходите пока.
- Да, да, не уходите.
Сзади подошла Лиса.
- Сейчас будет рассматриваться следующее дело.
Зайчиха побледнела.
- Следующее?.. Дело?..
Лиса кивнула и улыбнулась.
- «Кабан против Зайчихи».
Объяснила она.
- Дело об оскорблении присутствием и глупыми вопросами.
Зайчиха закатила глаза и приготовилась упасть в обморок. Лиса ловко подскочила к ней и подхватила под локоть.
- Да вы не волнуйтесь так!
Зашептала она в ухо Зайчихе.
- Я опытный адвокат, можете на меня положиться. Все будет хорошо.
- Хорошо?..
Слабым голосом переспросила Зайчиха.
- Конечно!
Сказала Лиса.
- Не надо нервничать.
Сократим срок до месяца-двух, а то и вовсе штрафом отделаетесь.
Зайчиха слабо застонала.
Лиса свободной лапой похлопала ее по плечу.
- В КОНЦЕ КОНЦОВ СПРАВЕДЛИВОСТЬ ЭТО НАША ПРОФЕССИЯ.
А МЫ ВЕДЬ, СЛАВА БОГУ, ЛЮДИ?
ИЛИ НЕ ТАК?