Отклонив запрос на возраст, Она легко переносила время,
живя взахлёб «на разрыв аорты» и в каждый день, как в последний, веря…
cлово к слову, слово снова, фразы вздорны и легки.
расскажи, как всё хреново, неудачник Арлекин.
нарыдай, какие черти у тебя сидят внутри
и малюют маску смерти — твой слезливо-грустный грим,
дуют в уши, шепчут: fatum, мажут в чёрный белый свет.
ты не слушай, шли их матом, мол, чертей в природе нет!
не ходи по краю крыши, рано в омут головой.
чтобы Бог тебя услышал, нужен голос твой живой.
попрямее, братец, спину, шире плечи, выше бровь.
вместо взбалмошной Мальвины будут Вера и Любовь,
Анжелика, Оля, Настя и другие — дур не счесть.
будут страсти и мордасти все, какие в свете есть.
помни — жизнь неповторима даже с привкусом утрат.
попроси у Бога грима.
нарисуй улыбку, брат!
Чтобы жить как хочешь — нужно быть волшебником.
Век живи — век цвети.
Всю жизнь искал.
Есть только вдоль,
И нету — поперёк …
Иногда, одно искреннее «Прости», может быть гораздо важнее целого оправдательного монолога.
Что взять с собой, когда идешь на свет?
Рюкзак, палатку, теплые носки?
Вот мама говорит: «возьми мозги»,
вот папа: «леску, удочку, крючки»
и друг: «возьми удачу. Лучше две».
Что взять с собой? Вот ты, через стекло
глядящий на меня городовой,
что взял бы ты? И все, и ничего,
и этот дом, и улицу, и двор,
И, может быть, еще с десяток слов.
Что взять, что дать, что бросить и забыть?
Здесь жил и рос, не называл имен,
Ходил кругом, ходил и был умен,
И знал, что тьма когда-нибудь умрет,
И вот теперь раздариваешь быт.
Что взять с собой, когда идешь на свет?
Ты знаешь? — Нет.
И я не знаю, нет,
Но сердце
мне
подсказывает
в такт,
Что нужно взять мальчишек и кота.
А не найдется чистого листа —
Напишем счастье солнцем на траве.
От свечи — один огарок.
Жалкий, чуть заметный конус.
Принимая жизнь в подарок,
Получаешь смерть, как бонус.
Время, только время ценно,
Зная, что никто не вечен.
Друг за другом, постепенно
Догорают люди-свечи.
И погаснут же однажды.
Ночь накроет, как лавина.
Каждый вдох и выдох каждый —
Жизнь и смерть наполовину.
От свечи — один огарок.
А горела же так ярко!
Жизнь — действительно подарок.
Только грустно от подарка.
У синей у малины
Червлёна в венах кровь…
Назвали?.. — Ангелиной.
Смотри — суровит бровь.
Несчастье ниоткуда,
Причин, как будто, нет…
Держитесь, (может — чудо),
На много… много лет.
Мечтаешь снова, сердце?
Тук-тук, да-да, да-да!
О бегстве в королевство,
Где боли нет, туда
Где счастье всем надолго
Хватает горсти две…
А если ненароком
Не хватит… Нет-нет-нет,
Такого не бывает
В единственной мечте!..
Жаль, время истекает,
Как капля по игле…
И всё ж она просила,
Разглядывая даль, —
Печальна и красива,
Мой ангельский хрусталь…
не унижайте сердце никогда.--
оно ваш друг и верная защита
когда вокруг не видно «ни шиша»
маяк во тьме и чуткая молитва
когда враги смеются и бранят
и гонят флуд упорно демагоги
прислушайтесь…
как голосом дитя
оно дарует откровенье бога
не унижайте сердце никогда
оно болит предательски забыто
собою жертвуя
вас сохранит любя
для света и добра всегда открытым
Жили бы как хотели, да живём как можем.
Жили-были в одном городишке два ассенизатора — отец и сын. Канализации у них там не было, а просто ямы с этим самым… И они, это самое вычерпывали ведром и заливали в свою бочку, причём отец, как более опытный специалист, спускался в яму, а сын сверху подавал ему ведро.
И вот однажды, сын это ведро не удержал и обрушил обратно на батю!!! Ну батя утёрся, посмотрел на него снизу вверх и сказал ему с горечью : — Чучело ты — говорит — огородное, тундра!! Никакого толка в тебе не видно! Так всю жизнь наверху и проторчишь !!!
Что там, в дыму и печали?
— Прошлое, — мне отвечали, —
Там драгоценные тени,
Ангелы там пролетели.
Что же мне делать с тенями,
С теми далёкими днями,
Что отпылали, как в домне?
— Помни, — сказали мне, — помни.
И жили они, как кошка с собакой. Он её охранял, она от него гуляла…
Мы лежим, обмениваясь жидкостями, запахами, видами,
мы дарим друг другу деньги, стихи или девственность,
потому что твой открытый рот и жадные выдохи —
это высшая форма эротизма и откровенности.
Потому что вечером, когда закипает чайник,
ощущение другого человека в доступной близости —
бытовой анальгетик, удерживающий от последней крайности,
прикрывающий отчаянье интимным обменом мыслями.
Мы обмениваем себя одиноких на себя обжитых,
на себя в житейских кафтанах зарплат и колясок,
потому что каждое разбитое по сути корыто
все же лучше пустоты, покрывающей рассудок кляксами.
Я смотрю в твой открытый рот, возбуждаюсь, рушусь,
исчезаю в полости горла — на эпохи, на метры.
Я смотрю в твой открытый рот, и вижу в нем будущее
беспредельно жадное
и обреченно смертное.