Утро путается у ног, как щенок, снует,
если ты ещё спишь, проснись, набери мой номер.
Расскажи, как ты мной смертельно, безмерно болен,
И ничто не спасает от едкой, нещадной боли,
даже если в постели вечером кто-то ждёт.
И закончим неровным пульсом гудков в минуту,
Ежедневно придуманных, новых, ненужных забот.
Мы желаем друг другу заевшее: «доброе утро».
Я любила тебя, я люблю и, наверное, буду,
Пока кто-то из нас не умрет.
Посылку принесли ни свет ни заря, где-то в 11 утра. Первого января. Живым человеком к этому часу в доме была только моя мама, у которой принцип: кто рано встает, тому бог подает. Вот она и встала. Совершенно тверёзая, бодрая и с жаждой деятельности. А тут — посылка. Что могут прислать первого января? Конечно, подарок. Любимой дочке. А так как у дочек от мам секретов вообще никогда не бывает (вы разве не знали?), даже, если дочка сама уже мать-перемать, и даже, не побоюсь этого слова, почти бабушка, то наша пытливая родительница немедленно стала распаковывать коробку. Чтобы разделить, так сказать, общесемейную радость.
Сначала был слой цветной оберточной бумаги. Красиво! Потом красный целлофановый пакет, а в нем льняная скатерть с вышитой птицей счастья и шесть салфеток с ее маленькими птенцами. Очень красиво! Под скатертью лежала солидная книга в коленкоре про домоводство и садоводство. С картинками. Не просто красиво, а еще и познавательно. И, наконец, в отдельном расписном коробке, завернутом — перезавернутом в шуршащее и дымчатое, предмет, повергнувший маму в предынфарктное изумление. Х*й. Внятного розового цвета, с плодоножкой. А также отдельно прилагающимися к нему батарейками и проводами. Для удобства. Ну, чтоб и стационарно, и на пленэре, если вдруг нахлынет. Вот до чего дошла отрасль тяжелой легкой промышленности — секс-индустрия. Как не порадоваться!
А в это время… почувствовав неодолимый приступ жажды и пустынной сухости во рту (что открывает завесу над таинством выпитого и употреблённого), любимая дочка, то есть, конечно я, спотыкаясь об каждую ступень и цепляясь халатом за перила, заползла в кухню, чтобы припасть к источнику жизни. В мыслях уже отворив крантик с холодной водицей. Но не тут-то было. Заслоном к живительному ручью встала наша мама с х*ем наперевес. Грозным голосом бывшей училки она вывела меня из предсмертного оцепенения: «И что же это значит, Евгения?!» Минуту я честно фокусировала глаза на новой маминой игрушке, следующую — собирала в кулак волю и мысли, чтобы дать маме внятный ответ по применению и эксплуатации.
А в это время… отворилась дверь и в ней показался мой сынок, который вернулся с блядок детского праздника. У него, судя по всему, тоже была сухость во рту. Однако, увидев живую картину, он о жажде позабыл и не без ехидства полюбопытничал:
— А чего это вы, девчонки, ценную вещь меж собой не поделили?
— Смотрите на него! — огрызнулась я, — у тебя у самого презервативы черт знает что по всей комнате разбросано.
— А зачем заходить в мою комнату? — резонно парировал малыш.
— А убрать! — засклочничала я
— А тетка убирает! — срезал сынок
— Так ведь перед теткой неудобняк, — не сдавалась я.
— Вертеп! — возмущенно подвела итог пререканиям мама, — и, выдержав мхатовскую паузу, трагически молвила, показывая на меня дланью с зажатым в ней х*ем: «А ведь ты когда-то играла на скрипке, а ты (к сыну-внуку) рисовал натюрморты и декламировал Баратынского. И все это для того, чтобы теперь вы получали по почте вот такие подарки от своих друзей?!
— Не скажи! — вступились мы хором за наших креативных друзей, — там ведь были и другие полезные предметы!
— От того все выглядит еще циничней, — горестно подытожила мама.
А в это время… в дверь позвонили, а потом забарабанили. И кто бы вы думали это был? Ну да, почтальон. Миль пардон, сказал почтальон, тысяча извинений за причиненные хлопоты. Но по чистой случайности в ваш дом 242 была доставлена посылка для дома 262. Не будете ли вы любезны тотчас отдать ее обратно?
— Ах! — как всегда искренне огорчилась мама, — а МЫ (!) ее случайно раскрыли (в этом месте присутствующие похмельные дети недоуменно переглянулись!). — До чего же неловко перед соседями! Что они могут подумать! Это я виновата, проявила нетерпение!
Так говорила моя мама, запихивая х*й в расписной коробок, перекладывая шуршащим и дымчатым, возвращая назад фолиант по домоводству, припечатывая скатертью с птицей и гнездовьем.
Посылку запаковали и унесли. А мама все переживала, уж не испортила ли она людям праздника, беспардонно покусившись на чужую хрустальную мечту, хватая неделикатными руками хрупкий презент от Санта Клауса. Не внесла ли дискомфорта в трепетные соседские души, не разрушила ли волшебной сказки?
А в это время… я вдруг вспомнила, что в доме номер 262 живет чета милейших пенсионеров, ну о-о-о-очень преклонных лет. Настолько преклонных, что дедушка иногда делится воспоминаниями об открытии второго фронта и ленд-лизе. Бабушка при этом ностальгически улыбается, качая головкой с голубыми букольками. Милые, чудные божьи одуваны. Они неспешно семенят, взявшись за руки, у них есть две кошечки в розовых бантах, а в парке они кормят белок и птичек.
А ветви всё ещё оголены,
Убого-некрасивы и невзрачны —
Без зелени и кружева листвы
Нутро весьма черно и даже мрачно,
Заламывают руки от стыда,
Кривыми пальцами цепляются за небо,
Я так же, как они — внутри пуста,
Не жду от мира зрелищей и хлеба,
Не жду особых благ и волшебства,
А просто доверяюсь жизни слепо,
Как ветви дерева — графична и проста,
Свечусь на фоне солнечного неба.
Слишком громкие слова
К сердцу не приложатся,
Слишком яркие цвета
Раздражают глаз,
Почему-то тишины
Теперь больше хочется,
Бог без лишней мишуры
Понимает нас.
И все больше молчать, знать каким будет следующий день.
Безустанно глазеть на закат черной ртутью зрачков.
Помнишь, ты говорил — «я тебя не оставлю в беде, даже если тебя ненавидит всевидящий бог».
Километры дорог вьются нитями тоненьких жил,
И тоска восполением давит, сжимается грудь.
А за окнами многоэтажек проносится жизнь…
Я однажды покину онлайн и уже не вернусь.
Знаешь, мама, я ведь вижу все:
Кто к кому и как относится.
У меня здесь все бьет ключом,
А они твердят: «Не получится!»
Мне они говорят, мол не лезь
На рожон и под пули, глупая.
Ну, а я в ответ посылаю им весть:
«Вот смотрите: я здесь, я живая!»
Знаешь, мам, мне искренне жаль,
Вот такая вот я непослушная,
Мне они говорят, что нельзя,
Ну, а я их и вовсе не слушаю…
«Она приходила ко мне каждый день, а ждать ее я начинал с утра», — писал Булгаков.
Лето приходит каждый год, а жду я его с сентября. Именно летом я наполняю свои легкие вдохновением, чтобы дышать им целый год.
Здесь не существует понедельника и пятницы. Как подсказывает мне детство, лето — это каникулы.
Мне всегда хотелось взять август за хвост и тянуть его до самого мая… И я не перестаю верить, что когда-нибудь мне это удастся.
Почему ты всё время в онлайне… Если разгадка в этой тайне… Одиночество бремя… Ему нужно время… Расстаться с мечтами… с глазами… с губами… словами…вылиться стихами… Одиночество…между нами… Одиночество с глазами-зеркалами…
И нужно бы жить у моря.
Надеясь, по детски светло,
Смеяться, нахмурив брови,
Когда задыхаясь ветром
Ты будешь идти навстречу,
Чему-то совсем другому.
Расправив пред солнцем плечи,
Как будто из долгой комы
Ты вышел и стал Вселенной.
Огромным, бездонным миром.
Мгновенно разрушив стены
И вычеркнув ориентиры…
Пол ночи курить на кухне
И мысли смешав с тоскою,
Я верю обычным слухам
И скоро приеду,
Море…
________
Понедельник, подъезд, ключи.
Утро светом в чужих квартирах.
Не вставать миллион причин
Для будильника находил бы.
Тусклый блеск от немых витрин
И трамвай, ждущий новых станций.
Кофе — все, что живёт внутри…
Боже, как же я за*бался.
Кто видел небо, тот смотрел не зря.
Не просто так, а знает в самом деле,
Как звезды в нём алмазные горят,
Как космос одинок и безразмерен.
И кто однажды, выйдя за порог,
Взглянул наверх случайно, отвлеченно,
И вдруг увидел, с неба смотрит Бог,
На нас таких уныло-обреченных.
И небо, расплескавшись как река,
Ему открыло новые страницы:
Как птица прорезает облака,
Пронзив крылом вселенские границы,
Как плавно разливается заря,
Среди полей её встречает ветер.
Кто видел небо, тот рождён не зря.
Не просто так живёт на этом свете.
И ты, борясь, ища свою тропу
В безумьи мира, беспокойстве ночи,
Смотри на небо и когда-нибудь,
Я знаю, ты его увидишь точно.
Никогда не бойся сделать выбор,
Начиная с чистого листа.
Из любой беды найдется выход!
Все, на что решишься — неспроста.
Помни: после сделанного шага,
Будет в пользу результат любой.
Все, что нынче выберешь — во благо,
И всегда — победа над собой!
Будь как будет: ничего не бойся.
Только прежде — думай головой.
Хуже, если б не пытался вовсе,
Этот шаг и выбор — только твой!
Опыт жизни — вот твоя награда.
И себя за выбор не кори.
Пробуй, ошибайся, если надо.
Действуй! И судьбу свою твори!
От первой любви до последнего вздоха,
От тайных признаний до громких речей,
От мест, где спокойно и где суматоха,
От ярких рассветов до тусклых ночей.
От края до края, от моря до суши,
Сквозь строки, улыбки и искры кремня,
Я всюду с собою ношу свою душу,
Что носит и греет, и любит меня.
И кончики пальцев, боясь онеметь,
Целуют костёр, что им жалом пчелиным.
Мне лучше минуту звездою гореть,
Чем год мне за годом всё тлеть лишь лучиной.
Моей же реке теперь прямо вдаль течь,
Но вот, как обычно, пошло всё по кругу:
И в памяти больше тех сбывшихся мечт,
Похожих на птиц, не вернувшихся с юга.
И листья увянут и вновь зацветут,
И выпадет снег, но и тут же растает,
Несчастье как пряник, а счастье как кнут,
Я выйду отсюда в союзе с ветрами.
Покажется, будто, зажегся впервые,
И будто я с грустью в доме соседнем.
Пускай мне глаза все тот дым почти выел,
Но вспыхну сейчас, как в свой раз я последний.
Живет лишь тот, кто творит. Остальные — это тени, блуждающие по земле, чуждые жизни. Все радости жизни — радости творчества: любовь, гений, действие — это разряды силы, родившиеся в пламени единого костра.
Не все пережитое хочется повторить.
Дружба — это в первую очередь равноправие интересов.