От меня убежало небо
И его не достать рукою
На столе полбуханки хлеба
Да стакан с какой-то бурдою
Что-то ходится мне неловко
На душе и во рту - помойка
Виновата во всём «Зубровка»
Ох, вчера и была попойка
А на кухне чайник проснулся
Ну чего он свистит, иуда
С головой под кран окунулся
Всё не пью больше, гадом буду
И шарахнулся кот, зараза
Как с окна отодвинул шторы
Ты смотри, мы какие сразу
Перегара не любит, что ли От меня убежало утро
Но вернётся оно, наверно
Как всегда поступая мудро
В час, когда организму скверно…
г. Николаев, 4 апреля 2013 г.
Конечно, ты можешь, как медведь в берлоге проспать всю свою жизнь в ожидании завтра, но что в итоге ты получишь, проснувшись однажды от этого сна?!
-Вы знаете Эйнштейна? Он утверждает, что невозможно двигаться со скоростью света. А кто-нибудь пробовал со скоростью света стоять?
Мы прошли под ветром смерти, и мы простыли, пережили озноб и жар, обнажили кожу. Нам воздушные женщины, звонкие и пустые, говорили, что мы на праведников похожи. Шелестели слова согласными - мелкий бисер, каждый ждал от нас знамения или чуда. Если мы сейчас напишем друг другу письма, наш седой шаман уйдет далеко от чума. Слово скажешь мне ночное - и круг разомкнут. Можно небо поднимать и держать руками. Только пусть взлетает бубен над горизонтом, только пусть его напевы не умолкают. Мы увидим свет небесный, и день весенний, и любой узор окажется добрым знаком.
А ему камлать до самого Воскресенья, выворачивать тайны вечности наизнанку.
«Я жить без тебя не могу!» Ой, лукавим мы, когда эти слова говорим. Говорим - значит, живем. Живем - значит, можем. Другое дело, что не можем жить радостно. Но это, ей-Богу, можно изменить.
Мы ставим «класс» любой пошлятине
Где статус с матом посмачней
Где девки голые выплясывают
Иль Обама… всех «козлей»
И помогаем только в играх
То «жизнь» прислать, то приз забрать
Чтоб в виртуальном этом мире
Наш «огородик» не зачах
А крик о помощи реальной
Порой не слышим - занятЫ:
Мы с видом «умным», «сердобольным»
Классуем статус доброты
Или очередную утку
Про жизнь «великих» и «крутых»
Или себя. таких прекрасных
Мы рекламируем в сети
И лишь реальная беда
Способна выбить с колеи
Напомнить то, что жизнь ОДНА
Не виртуальная - ЦЕНИ !!!
Цени - родных, друзей, любимых
Цени - люби, благодари.
Цени - пока здоровы, живы.
РОДНЫМ И БЛИЗКИМ - НЕТ ЦЕНЫ !!!
Angelochek 74
Рождённый ползать - гадит лёжа!
Сердце словно метроном
Ритмы жизни отбивает.
То спешит, то замирает
По дороге в гастроном.
Эспрессо - это жизнь. Горчит, но бодрит. Первый глоток может показаться невкусным, но, допив чашку, всегда захочешь еще одну. А на еще одну чаще всего не хватает времени.
Капучино - это влюбленность. Сначала терпко, потом сладко и легко, а на поверку - все та же жизнь. Но моменты, когда сладко и терпко, - самые лучшие. Кстати, всегда можно просто съесть пенку и не пить, но это мало кому приходит в голову. Видимо, дело все-таки в сочетании.
Латте - это мечты, эспрессо, разбавленный молоком надежды, и пенка, помните, да? Та самая пенка, которая бывает в капучино. Но нет корицы, нет той терпкости, которая позволяет прочувствовать момент.
Еще есть мокко - кофе с горячим шоколадом. Мокко - это меланхолия. Густая и тягучая. Но даже в мокко есть молоко. И сладость, та, которую не найдешь в эспрессо, например. Ее и чувствуешь не сразу, и каждый раз не очень понимаешь, почему заказал именно его. Только потом вспоминаешь, в тот самый момент, когда становится сладко.
Айриш, кофе по-ирландски - страсть. Где-то там, на самом дне, обжигающий алкоголь. Можно перемешать, тогда он практически не чувствуется, если кофе приготовлен правильно, конечно. Но он там все равно есть, и все равно неизбежно пьянеешь. Кстати да, хуже плохого эспрессо может быть только плохой айриш.
И ристретто. Ристретто - это смерть. Это когда вся жизнь - одним глотком. Выпиваешь, просишь счет и уходишь. Обычно так.
- А любовь? Настоящая любовь?
- Настоящая любовь - это кофе, который варишь дома с утра. Свежемолотый, желательно вручную. С корицей, мускатным орехом и кардамоном. Кофе, рядом с которым надо стоять, чтобы не убежал, иначе безнадежно испортится вкус. Надо проследить, чтобы он поднялся три раза, потом налить ложку холодной воды в джезву, подождать пару минут, чтобы осела гуща. Кофе, который наливаешь в старую любимую чашку и пьешь, чувствуя каждый глоток, каждый день. Наслаждаясь каждым глотком.
На кухне соседкиной жирный чад-
Пирог догорел дотла…
…Мы ходим в кино - а они кричат.
Мы пьем за любовь - а они кричат,
Капусту шинкуем - они кричат,
Такие у них дела.
Машина сигналит - неровный свет
Вплывает в пролет окна…
Есть время любить - а надежды нет.
Есть время встречаться - дороги нет,
Есть булка на завтрак, а завтра - нет…
Есть повод лежать без сна.
Лариса
…Тихо, протяжно болит живот, месячные, а толку? Толька напился на Новый год, что там - понюхал стопку, и отключился, а я ждала, думала - будет праздник, Мурка шипела из-под стола, сыночка Мурку дразнил, я накричала… зачем, зачем? Что мне теперь - больница… Кашу проклятую я не ем, хоть и кричит сестрица. Как ее есть-то? Тошнит всегда, горько во рту, и едко, все, что без морфия - ерунда, мне говорит соседка.
Ох, ну скажите, за что - вот так, я ж родилась в сорочке! Тетка-врачиха сказала «Рак, правой твоей, молочной». Дальше не помню, пришла домой, слезы текут пореже. Сразу же, в голос - «Толян, родной, сиську-то мне отрежут! Мы же решили про отпуска, дачу хотели, дочку…» Водки мне милый налил в стакан, выпила по глоточку. Сели неловко, глядим с трудом, как на дорожку, значит… Ох, не хочу вспоминать про дом, снова вот-вот заплачу.
Завтра осмотрят, помнут, сопя, словно приговорили, жалко, что поздно - девчонки спят, вместе б поматерили, ну коновалы, а не врачи, глазки у всех - как пули, нет, не умеют у нас лечить, держат в кармане дулю вместо зарплаты, и злые - ой, словно собаки прямо, ох, до чего же хочу домой, чтобы с порога - «Мама!»…Выйду отсюда уже весной, встретят меня цветами, сколько-нибудь поживу с одной, после другую вставим, буду красивой, Мерлин Монро, буду почти что леди… водки куплю мужику - ведро, всех позовем соседей…
Вечер сегодня течет, как гной, сердце тревога гложет…
Нет. Не со мной. Не со мной.
Со мной.
Только помилуй, Боже!
- Спокойно, женщина. Угрозы нет… почти.
Вот направленье. Там вам все расскажут.
Приемный день - по средам, с десяти,
Халат возьмите. Тапочки. Пейзажи
Здесь ничего - из каждого окна
Вон, виден парк. Автобус тоже рядом.
Здесь по утрам такая тишина!
Конечно, всех. И вас мы тоже… Надо
Хранить надежду..
Вероника
-Тапочки-зайчики, мягонько, хорошо, милые мордочки, так бы и целовала! Ночь, на кровати я в тапочках, голышом, снова залезла с ногами на покрывало, что тут плохого? Я куколка, о-ля-ля, все говорили, что я королева бала… Руки и ноги не пухнут и не болят - не понимаю, зачем я сюда попала?! Люди, любимые, милые, почему, что там в груди моей страшного углядели? В двадцать четыре - на койку, почти в тюрьму, я же хотела в Европу на той неделе! Не выпускают, анализы, беготня, кровь забирают литрами, плюс проценты, им хорошо, все можно - а у меня кончился крем, от возраста, из плаценты! Нет, я не знаю, не верю, я не хочу, это ошибка, и кто-то, должно быть, шутит, завтра накрашу губы, пойду к врачу, и разберусь в этой мерзкой больничной жути. Он ничего, и не старый еще почти, если захочет, я все для него… А может, сразу с порога - «Хороший мой, отпусти!», секс, и заплакать, хоть что-нибудь, да поможет!
Пятница - завтра, все наши поедут в клуб, это обычай - отметить конец недели, Стас приревнует, и будет метать икру, он у Аленки как сторож стоит, при теле, Катька нацепит безумные сапоги, мы их купили вместе, смеялись дико - шпилька такая - не хватит ее ноги, по голенищу - лохматенькие гвоздики, стразики, бантики… жалко, не мой размер, ну ничего, я такие найду - все ахнут, из анаконды покрашенной, например, а каблуки и отделочка - черепаха!
Там, за окном - разноцветные фонари, люди гуляют, красивые, и повсюду…
Тут- все такое… больничное, хоть умри!
Нет. Не хочу. Не хочу. Не хочу.
Не буду?
Эй, Валентина! Будешь колбасу?
Бросай шприцы, шабаш, обед и ужин,
Я, девки, мармеладу принесу,
Купила вот - пятьсот взяла у мужа,
И в магазин, а цены-то - кошмар,
Для нас, врачей - кефир, сухарь, и баста…
А у Володьки снова - перегар,
Пятнадцать лет, а пьет… да часто, часто,
Бывает и мачеха… мамой
и в мачехи мама годится,
бывает… и это не странно,
ведь сущность-то с нами родится.
Жизнь любит вас.
Ответьте взаимностью.
Видели ли вы когда-нибудь пустые российские деревни?
Улицы, заросшие бурьяном, пересохшие неухоженные колодцы, дома, жалобно и подслеповато смотрящие в закат пустыми переплетами окон?
Старики умирают, молодые и те, кто хотел гладкой, сытой жизни, уезжают в город. Остаются только дикие кошки и вороны.
Эта деревня еще жила - десяток семей, не желающих покидать свои гнезда. Районный центр был не так далеко, всего-то сорок километров, и местный районный начальник не раз предлагал деревенским перебираться поближе к цивилизации, обещая помочь отстройкой жилья и землей, но старики - никого моложе шестидесяти - упирались.
- На своей земле умирать надо, - твердил упрямо Афанасий, крепкий кряжистый дед. Жена давно умерла от рака, единственный сын - кадровый офицер - погиб в очередной государственной войне, не успев одарить родителей внуками.
Сметану и сливки брали всей деревней у бабки Агафьи, корова которой давала особенно жирное и сладкое молоко, хлеб раз в неделю завозили из райцентра.
Хуже было с лекарствами и врачом. Простуды и ревматизмы заговаривала та же Агафья, шепотками и молитвами. От сердечных приступов умирали.
Так и жили, медленно угасая, как пламя догорающей свечи.
Афанасий и Степан отстроились когда-то на отшибе - два одиноких старика под семьдесят. Всю жизнь были соседями и кровными врагами. Откуда пошла вражда - уже никто толком и не помнил. То ли Афанасий у Степана девку по молодости отбил, то ли Степан у Афанасия яблоню срубил без спросу, которая ветвями крышу покалечила.
Ссорились люто и крепко. По молодости зубы друг другу считали и мелкие пакости творили, к старости угомонились вроде, да нет-нет - и схлестнутся.
- Что делите-то, ироды, - причитала бабка Агаша, колдующая над спиной Степана с горячей глиняной массой - прихватило, когда огород поливал.
- Да я его, контру такую, жалко в молодости еще не пристрелил, - шипел сквозь зубы дед, морщась от нестерпимой рези в пояснице.
- На кладбище вас вместе положут ить. И там будете друг другу кости пересчитывать?
Степан возмущенно пошевелился и снова охнул от боли.
- Сукин он кот, и все тут!
Агафья укоризненно покачала головой и ушла, велев лежать под компрессом, сколько вынесет кожа. А потом заваривать настой травяной, да пить каждые четыре часа.
Прошел сентябрь. Выкопали лук-картошку. Потом сняли урожай моркови и капусты.
Пахнуло холодами - зима-бестия вступала в свои права.
Рано утром Степан выглянул в подслеповатое окошко и увидел, что вокруг белым-бело. Нежданный снег затянул землю пушистым ковром.
- Далеко еще, вроде, до Покрова-то, - проворчал старик. Накинул теплую меховую фуфайку, взял стеклянную банку под молоко и вышел на улицу.
Глянул в окна соседа - темень.
- Спит, едрить его через коромысло, - подумал Степан и похромал по заснеженной белизне к центру деревни.
Разговорился с бабками, сидевшими у дома Агафьи, вернулся домой почти к полудню.
Снег у ворот Афанасия был даже не притоптан. Но, что было особенно странно, не курился дымок печи. В такой-то холод.
Степан хмыкнул и подошел поближе, заглянуть в окно. Пошебуршал корявым пальцем по стеклу. Тишина.
Через огород зашел во двор соседа, каждую минуту ожидая окрика с матерком.
В избе было темно и холодно. Уже волнуясь, Степан заглянул в маленькую спаленку.
На кровати с закрытыми глазами лежал Афанасий.
- Ты чего это удумал, а, хрыч старый? - Степан подскочил резво, как молодой, взял в ладонь-лопату безжизненно вялую руку своего заклятого врага.
- Умираю я, Степа, - прошелестел сосед. - Нет сил встать.
- Я те покажу умирать! - Степан засуетился, растапливая печь, забегав по избе.
Накормил кур - какую-никакую животину, разогрел на плите чай, сбегал к себе домой за медом. И - снова бежать, уже к Агафье.
- Да что вы меня, как молодку, гоняете, - заворчала старуха. Но шаль накинула и покорно отправилась за Степаном.
В избе Афанасия стало тепло и уютно, но сам он по-прежнему лежал на кровати навзничь, неподвижный и темный, как дубовая колода.
Бабка взяла его за руку, перевернула ладонь, поднесла в глазам. Вздохнула.
- Ты это… Давай ему настой какой свой. От хвори-то, - заволновался Степан.
Агафья колобком покатилась в маленькую кухоньку, поманив его за собой пальцем.
- Уходит твой заклятый враг. На полдороге, не остановишь уже. Посиди-ка с ним, чтобы цеплялся он душой за тебя до последнего. А я за иконой схожу, да свечками. Рассказывай ему…
- Что рассказывать? - жалко и потерянно спросил Степан.
- Ну что тебе, из молодости вспомнить нечего? Эх, мужики, мужики… Право слово, дети малые. Прощайся с ним, Степа.
И бабка выкатилась из избы, хлопнув дверью.
- От ведь свoлочь ты какая, Афоня. Разболеться вздумал, - Степан сел возле кровати соседа, старинной, с металлической рамой и шишечками на ней. Сел и задумался, вытирая краем рукава безнадежные злые слезы.
- А помнишь, Степан, Евдокию? - услышал вдруг тихий, как вздох, вопрос Афанасия.
Старик молча кивнул, хотя лежащий с закрытыми глазами сосед не мог его увидеть.
- Любила ведь она тебя. До последнего любила. А со мной так… Дразнила меня, как дите малое. Злился я крепко на тебя, Степан. Мол, почему не я? - Афанасий вытолкнул последнее слово с трудом и снова замолчал.
- А помнишь, у тебя как-то в огороде капусту известью засыпали? Так это я был, дурак старый, - Степан смущенно закряхтел. - А ты мне потом в трубу валенок с селитрой, серой и углем забил, и мне всю трубу с потолком разворотило. А Евдокия… Да что Евдокия… - и он махнул рукой.
Афанасий прошелестел тихим смешком и снова затих. Его грудь поднялась и опустилась в последний раз.
- Ну, как же так… Афоня… - Степан приложил ухо к костлявой ключице соседа. И не услышал ничего.
Засуетился, зачем-то поправляя одеяло на кровати. Потом сложил безжизненные руки Афанасия крестом, вытер холодную соленую влагу с лица. Вышел во двор, как был, неодетым, и подставил лицо под кружащиеся снежинки.
Вернувшаяся Агафья зашикала на него, загоняя обратно в дом:
- Пневмонию никак хочешь заработать, пень старый?
Хоронили Афанасия всей деревней. С трудом выдолбили старики могилу в еще не полностью промерзшей земле. Отпели, отплакали. Каждый из них мог стать следующим…
- Примешь, Афоня? - через девять дней Степан зашел в холодный мертвый дом своего заклятого врага с бутылкой водки.
Кур разобрали по соседям, собаки у Афанасия не было, кот Василий дичился, не принимая еду у чужих, гонял мышей в подвале и на чердаке.
Степан зажег тусклую лампу, сел за стол, разлил водку по двум стаканам. Один выпил махом, второй накрыл ломтиком хлеба с солью.
- Как жить будем, Афанасий? - задал вопрос он углу, в котором висела сейчас икона. Вздрогнул - показалось, что лик иконный ухмыльнулся. Выпил еще, звякнул стаканом о граненый бок стакана с хлебом.
Колыхнулись занавески вдруг на запертых ставнями окнах, замигал свет лампы. И потух.
- Ну, выпьем что ли, сосед. Впервые за одним столом в последние полсотни лет, - услышал вдруг Степан знакомый до боли голос и почувствовал, как по позвоночнику пробежали, топоча лапками, мурашки.
О его пустой ударился со звоном полный стакан, старик услышал бульканье жидкости и смешок.
- Свят-свят, - перекрестился размашисто, дрожащей рукой.
- Ничего, встретимся скоро, - успокоил его Афанасий. - Все мы тут будем, одной землей повязаны. Ну, наливай, что ли. И не пугайся, сам ведь знаешь - до сорока дней мы еще жизнь отряхиваем с подошв.
- Скучаю я по тебе, Афоня, - с тоской сказал Степан. - Дураки-то мы какие с тобой были, а? Не жилось нам спокойно.
Афанасий молчал. Замигало электричество, нить накаливания медленно наливалась сиянием.
Старик покрутил головой - никого. Глянул на стол - ломтиком хлеба был накрыт уже пустой стакан…
Степан умер через месяц, под свой день рожденья. В лютый сорокаградусный мороз.
Деревня спохватилась быстро - он не пришел за обычной порцией молока.
Зашедшие в дом деревенские увидели его сразу: он сидел за столом, откинувшись на бревенчатую стену, с улыбкой на лице, одетый в свой лучший костюм - синий двубортный пиджак и брюки на помочах.
На столе перед ним стояла бутылка водки, отпитая едва на треть. И два пустых стакана, один из которых был накрыт ломтиком хлеба.
Учитесь думать и чувствовать - это большая наука. Не прячьтесь за цинизмом - этот костюмчик вам не по размеру, он жмет в паху и в подмышках. Не бойтесь боли - это часть жизни.