Устроившись в любимом кресле и закрыв глаза,
Залив свой «оптимизм» крепким, черным кофе,
Задумалась о жизни и о смысле бытия,
Как сердце уберечь от жизненной голгофы.
Реанимировать, оставив в прошлом боль тоски,
Оставив холод снов, душевные темницы.
И полететь, как сорванные ветром лепестки,
Как выпущенная из тесной клетки птица.
Я - это Я. Лишенная гламурной шелухи.
Частенько приводящая знакомых в ступор.
И пишущая скучные, нескладные стихи,
В них болью отражаясь, открываясь глупо.
Живу надеждою на чудо. Но наземный ад,
Перекрывает веру тривиальной скукой.
Я знаю, трудно счастье сшить из лоскутков утрат,
Но во сто крат трудней, с тобою жить в разлуке…
Я верую в желанье жить.
Быть человеком, альтруистом.
Ценою дружбы дорожить
И помыслы чтоб были чисты.
От малого - счастливым быть
И над людьми не возноситься.
Не щепкой по теченью плыть,
Поссорившись - легко мириться.
Взять за основу доброту,
А злобу прогонять нещадно.
Иметь заветную мечту
И не глотать, как горечь правду.
Без зависти к чужим деньгам,
А к совести чуть-чуть построже.
Позволено ведь много нам,
Но мы понять никак не можем.
Два года я сюда «не заходила»,
А жизнь текла, и все менялось в мире.
Но вот в моей душе снова тлеет умиления костёр,
Я, улыбаясь, пялюсь в монитор.
Здесь «Факелочек» так же зажигает,
А кто-то, перевоплотившись, вновь стебает.
Здесь нет «укропов», злости и цинизма.
Здесь лишь талант и юмор, и харизма.
И пусть я часто забываюсь в своем стремлении к рублю,
«Жемчужины» вы все же есть, и я вас искренне люблю!!!
Детский сад, утренник. Мальчик читает стишок:
- Идёт бычок качается, сейчас он упадёт…
Другой мальчик, из-за маминой спины:
- Нахерачился ?!
Жизнь - отражение лунного лика в воде,
Сфера, чей центр - повсюду, окружность - нигде,
Царственный вымысел, пропасть глухая, без дна,
Вечность мгновения - миг красоты, тишина.
Жизнь - трепетание моря под властью луны,
Лотос чуть дышащий, бледный любимец волны,
Дымное облако, полное скрытых лучей,
Сон, создаваемый множеством, всех - и ничей.
Если летом по бору кружить,
Слушать свист неведомых птиц,
Наклоняться к зеленой стоячей воде,
Вдыхать остро-свежую сырость и терпкие смолы
И бездумно смотреть на вершины,
Где ветер дремотно шумит, -
Так всё ясно и просто…
Если наглухо шторы спустить
И сидеть у стола, освещенного мирною лампой,
Отдаваясь глубоким страницам любимых поэтов,
И потом, оторвавшись от букв,
Удивленному сердцу дать полную волю, -
Так всё ясно и близко…
Если слушать, закрывши глаза,
Как в притихшем наполненном зале
Томительно-сдержанно скрипки вздыхают,
И расплавить, далекому зову вверяясь,
Железную горечь в туманную боль, -
Так всё ясно и свято…
Если бы я был женат, я бы никогда не сидел в Интернете.
Если бы я был счастлив, я бы никогда не сидел в Интернете.
Если бы у меня была любовь, я никогда не сидел в Интернете.
Все это потеряно, потому что я сидел в Интернете.
У знакомой дамы горе: сын надумал жениться на девочке «не нашего круга». Я даме сочувствую, у меня у самой сын, тоже переживала бы. Но вспоминается одна Иванова.
Эту Иванову сын поставил перед фактом: «Вот Марина, и мы расписались».
В анамнезе у ивановской родни доктор наук, два кандидата, хореограф, главный инженер, литературный критик, ведущий кардиолог и так далее. А тут девица сомнительного происхождения и, несомненно, дурного воспитания, отец в нетях, мать телятница (телятница!), образование - маляр-штукатур, ни кожи, ни рожи. Ощущение, что судьба прицелилась, плюнула и попала.
Малярша, правда, вела себя пристойно, не видно её и не слышно, так, прошуршит что-то в коридоре.
- Подожди, - говорила Ивановой подруга Арина, - ещё обживётся, ещё наплачешься!
Осенью сын отбыл в командировку в Штаты.
- Как представлю, что в квартире это чучело шмыгает туда-сюда, хоть домой не иди! - говорила Иванова подруге Арине.
К Новому году сын вернулся, а в марте объявил, что, во-первых, в Штатах ему предложили контракт; во-вторых, там же он встретил Николь; в-третьих, в четверг их с маляршей разведут, а в пятницу он улетает. «Ты, мать, не волнуйся, буду звонить!»
Поплакала, проводила, рукой помахала.
Малярша собирала свои манатки, дорожная сумка и пакет из супермаркета - всё богатство. И вид, как у побитой дворняги.
Иванова пересилила себя и спросила:
- Есть куда идти?
Малярша прошелестела:
- В общежитии через месяц койка освободится, а пока меня девочки в свою комнату пустят, на раскладушку.
Иванова посмотрела-посмотрела и сказала:
- Через месяц и съедешь, распаковывайся!
И назвала себя идиоткой. Что и подтвердила подруга Арина.
Утром малярша убегала малярить-штукатурить, возвращалась поздно, еле живая, серая от усталости. Пыталась сунуть деньги за постой, гордо заявив, что достаточно зарабатывает.
Так прожили три недели, и тут Иванову скрутило, внезапно и всерьёз, полтора месяца в больнице, еле выкарабкалась.
Сын звонил несколько раз, говорил: «Ты, мать, держись! Я тебе наше с Николь фото скинул: я, Николь и Ниагара». Так себе Николь, ничего особенного, стоило ли.
Подруга Арина навещала нечасто - семья, заботы, поди выберись.
Малярша варила бульоны, морсы, готовила куриные котлеты на пару, уговаривала проглотить ещё ложечку.
- Подозрительно мне это самаритянство, - говорила подруга Арина. - Уверена, что она там не прописалась? Полквартиры не вынесла? Котлетку есть будешь? Нет? Точно не хочешь? А то я прямо с работы, голодная…
Иванову выписали, малярша отвезла домой, помогла подняться на этаж, сама не зашла, некогда, отпросилась ненадолго.
Чистота, ни пылинки. Иванова прошаркала на кухню, на столе записка:
«Светлана Павловна, спасибо. Обед в холодильнике. Выздоравливайте. М.»
Проверила заначки - всё на месте. Заглянула в комнату сына - как и не было никакой малярши.
Через неделю Иванова прошла по длинному гулкому коридору, постучала. Три кровати, стол, под стол засунута раскладушка. Сказала:
- Вот когда построишь себе квартиру, тогда и съедешь. Давай, собирайся. И побыстрее - такси ждёт, счётчик тикает…
В сентябре поехали покупать осеннее пальто - стыдно смотреть, в чём девочка ходит. В торговом центре наткнулись на подругу Арину. Подруга Арина сказала:
- Хорошую прислугу днём с огнём не найдёшь. Я-то знаю! А у тебя еще и задаром. Ловко ты, Иванова, устроилась!
- Это у тебя прислуга, а у меня невестка. Пойдём, Мариша, нам ещё сумку искать, и брюки посмотрим, и я себе шарфик хотела подобрать…
Иванова говорит: «Я уже извелась, всё думаю - молодая, красивая, хозяйственная… Мариша - девочка неглупая, но и умным голову дурят. Не поверишь, спать не могу, переживаю, чтоб не попалась на крючок какому-нибудь пустозвону или мерзавцу. Кому-нибудь не нашего круга…»
Мелкие неприятности досаднее больших проблем, потому что никогда не заканчиваются.
Банки - учреждения, дающие тебе что-то, с расчетом забрать у тебя всё.
Воспитывая ребёнка - имеешь дело с будущим человечества.
Четыре.
Тяжелые, как удар.
«Кесарево кесарю - богу богово».
А такому,
как я,
ткнуться куда?
Где мне уготовано логово?
Если бы я был
маленький,
как океан, -
на цыпочки волн встал,
приливом ласкался к луне бы.
Где любимую найти мне,
Такую, как и я?
Такая не уместилась бы в крохотное небо!
О, если б я нищ был!
Как миллиардер!
Что деньги душе?
Ненасытный вор в ней.
Моих желаний разнузданной орде
не хватит золота всех Калифорний.
Если б быть мне косноязычным,
как Дант
или Петрарка!
Душу к одной зажечь!
Стихами велеть истлеть ей!
И слова
и любовь моя -
триумфальная арка:
пышно,
бесследно пройдут сквозь нее
любовницы всех столетий.
О, если б был я тихий,
как гром, -
ныл бы,
дрожью объял бы земли одряхлевший скит.
Я если всей его мощью
выреву голос огромный, -
кометы заломят горящие руки,
бросаясь вниз с тоски.
Я бы глаз лучами грыз ночи -
о, если б был я тусклый, как солце!
Очень мне надо
сияньем моим поить
земли отощавшее лонце!
Пройду,
любовищу мою волоча.
В какой ночи
бредовой,
недужной
какими Голиафами я зачат -
такой большой
и такой ненужный?
1916
у каждого есть свои весомые причины, важные аргументы, чтобы оправдать свою подлость
Реки времени тянутся к морю,
К океану и далее - ввысь.
Мы с тобою стоим на просторе,
Наши воды и есть наша жизнь.
За приливами - всюду отливы,
И опять - долгожданный прилив.
Мы с тобою по-прежнему живы,
Я с тобою по-прежнему жив.
Реки времени тянутся к тучам,
Льют дождями на лица дорог.
Мы с тобой покорили все кручи,
Мне не важно, что я одинок.
Горлом песни выходят. Наружу
Пробивается гордый ручей.
Мы с тобою осилили стужу,
Я с тобою, как прежде, ничей.
Реки времени в землю стремятся,
Под землей чтоб создать океан.
Мы с тобой перестали бояться.
Наплевать, что не выключен кран.