А я… а я не могу не думать о тебе.
И не смогу забыть твой номер…
Прости… Пером судьбы начертано
Тебе…
Не быть как все …
Но оставаться незабытым мною.
Не страшно то, что нет продленья срокам,
Но страшно знать, что в нас - источник зла.
Спешим, горим и будто ненароком
Чужую жизнь попутно жжем до тла,
Рвем без нужды, без ненависти губим,
На крик души бредем едва-едва,
И часто тем, кого сильнее любим,
Мы говорим жестокие слова.
Неумолим закон судьбы железный:
Пощады нет ни телу, ни уму,
О, если бы дойти до края бездны,
Не причинив страданья никому!
Устало говорит, что дело вкуса, когда налет на сердце не прожег. Его широкий круг настолько узок, что, собственно, не круг, а так - кружок. Он не любитель пролетариата и держится подальше от богем. Но те, кто в теме, кто по жизни рядом, его не перепутают ни с кем. Он косности не любит толстокожей, слоновой кости, ыстетичных краг. Считает, что херней страдать негоже. В быту при этом сказочный дурак. Не водит броневик, не рвет аорты. Зато сказал - и все, впаял печать. И спас лицо, звереющее в морду, заставив пореветь и помолчать. Он заставляет сердце человечье омыться удручающей тоской. Его глаза, как плачущие свечи - за здравие сойдут, за упокой… От слов его незрячий прозревает, убогий критиканствовать спешит, хромой пегас - как лошадь ломовая. В стихах нагромождают этажи умело изощренные вопросы, а звучный ненаиграный напев легко спасает душу от фиброза. Ведь сам он, ни хрена не огрубев, упрямо видит мир чуток иначе: где пять углов, косится под шестым. И, даже по-вийоновски варнача, выносит приговоры запятым. Он точно знает: боги не горшени, с посредниками вечно бьет горшки. Не выбирает громких выражений, когда с небес звучит команда: Жги! Он за ночь выпивает море сплина - и тем его судьба предрешена, она горчит, как красная калина, как жизнь и смерть героя Шукшина. И время по теории Эйнштейна безумно ускоряет бойкий ямб. Он графоман практически идейный: скорей издохнет, чем пропустит штамп. Когда найдет украденную фразу в красивых строчках искренних друзей, он тихо ощущает как-то сразу, что выше низкой жизни этой всей. Что разучился быть словесным жмотом. Его талант - в душевной широте. На вы с попсой, бросает вызов модам. В походах сам и тактик, и стратег. И ржавчина планеты Железяка, и соль замаринованной Земли. Ему насрать, что с ним бывает всяко - да лишь бы строки ярче зацвели. В своей стихии он Великий Зодчий - заоблачные зАмки на века. Его ненорматив настолько сочен, как выход из немого тупика. Томится мир в его душевном тигле, десятки тысяч раз перекипев, чтоб все непосвященные постигли, насколько концентрирован напев. Он сам себе сосновый треугольник и параллелипед типа гроб. Его душа - танцующий раскольник. Ритм жизни - очевидный психотроп. Не может жить без этих грязных танцев, бессмыслицы разнузданного па. Его душа упертого спартанца твердит, что графомания - судьба. То мертвая вода, то вновь живая летит в глазницы с рыкающих уст. Он понимает: бывших не бывает… Родимый дом души - терновый куст. И вот он еженощно лезет в нору, хотя давно не верит чудесам, лирическому томному минору - он это начесать сумеет сам. Товарищ песня, луковое горе - все ауры не снимутся без слез. Певец парадоксальных категорий. Его строка - наотмашь и взахлест. К тому же графоман асоциален - он выговор, насмешка и укор, и сколько бы любовь ни отрицали, всегда найдет слова наперекор. Порой слепцом бывает востроглазым, умеет разозлиться и посметь, да так, что голос станет трубным гласом, затянет небо выдутая медь. И станет видно, свят ли тот, кто светел. И в ком натужный свет в натуре тьма. За все слова давным давно ответил вопросу не для среднего ума. Как говорится, не было б таланта - бездарность не для красного словца. Биндюжников полна его шаланда, ведь души прибегают на ловца, поскольку знают - с ним и в пьяном глюке подсмыслов в каждом слове на трактат. А сизый нос идейного - не флюгер, а полиграф блистательных цитат. Цена катренов - множество окурков. Он сам, как горстка пепла после них. Развенчивает квазидемиургов - героев старомодных ветхих книг. Он раскрывает тайны подворотен, дворов чудес и донной глубины, хотя и сам насвистывает вроде сметающей всю классику шпаны. Стихи - и наслажденье, и расплата, аттракцион кошмаров, страшный суд. Герои все душою - как мулаты: от бесов ангелицы их несут. А вспыхнет вдохновенье цветом мака - выпаривает верный опиат. Под ложечкой огонь. Терпи, бумага! Мозги и рвут, и мечут, и скрипят. Итог известен - вирш не эпохален, он слишком вечен, совершенно прост. Но где б его пегасы ни пахали - не портили, как водится, борозд. Сам на себе рисует обелиски. Он реквием, ходячий некролог, внушающий тревогу мирным близким, как взгляд без розоватых поволок. Провидцы смерть пророчат Карфагену - лишь он один оплакивает Рим. Нормальным людям служит аллергеном. Слезами душит.
Так вот и творим.
Мы живём для того, чтобы делиться друг с другом… Но, если ты будешь отдавать, больше, чем брать - душевное истощение тебе обеспечено! Во всём должно быть равновесие.
…пространству не важно кем Вы были и что делали… все можно начать прямо сейчас… и оно даст вам все что вы захотите…
В душе своя есть музыка, по настроению.
Что чувствует, что дорого, тем и живёт.
Искусница, талантлива, в том нет сомнений
Бывает плачет, как умеют скрипка и гобой,
А радость в ней звучит фанфарами, свирелью.
Не слышат душу до особого момента,
Пока она не зазвучит в мелодиях своих,
Доверив музыкальным инструментам
Всё то, что любит и в себе хранит
И так доступной станет белу свету.
Импровизирую, играю
На струнах брошенной души
И пасторали сочиняю
Из чувств, что канули в тиши.
Рождается легато-грёза,
Струится, словно звёздный шлейф.
Сквозь пустоту, забвенье, слёзы
Я извлекаю голос флейт.
Они поют тебе о счастье,
Дарят изысканным теплом,
В них простота и соучастье
Слились в посланье звуковом.
Ты пьёшь гармонию, вкушаешь,
Вдыхаешь дивный аромат,
В волшебных звуках утопаешь,
В пылу игры сияет взгляд.
А я накручиваю ноты,
Веду мелодию нежней.
Мотивов смелы повороты.
В них отблеск прежних лучших дней,
В них счастья вздох, любви стремленья,
Наивность взглядов, ласки слов,
Шальных годов переплетенья,
Туманность мыслей, дерзость снов.
Импровизирую, играю
Желанную в минувшем роль,
Под маской чувства укрываю,
Стараюсь глубже спрятать боль.
Забыть тебя, в блюз погрузиться,
Отдаться полностью игре,
С последней, яркой нотой слиться,
В ночном парижском кабаре.
Друг должен быть у нас в душе, а душа всегда с ними: она может хоть каждый день видеть, кого захочет.
Не будь же стариком по жизни,
Ходи ты на свиданья романтично.
Не бойся, что сердечко бьется,
Что замирает вдруг душа.
Иди сорви ромашки в поле,
Ведь жизнь одна дана,
а это перекресток…
.
(из цикла «стиШкалики»)
* * *
Вопреки математическим законам,
Добротой, которой делишься - без сдачи,
Наполняется душа, она ж бездонна.
И чем больше отдаёшь, тем ты богаче!
* * *
И мы кулаком не бьём себя в грудь,
по принципу строго живя такому,
что, «Если ты сделал добро - забудь,
а если принял, то вечно помни!»
- иz -
Я открываю свою душу
Лишь тем, кто хочет её слушать.
А, слушая, не делать вид, что слышат.
Лишь тем, кто воздухом одним со мною дышат.
Лишь тем, кто дружбу нашу ценят, лишь тем, кто ею дорожат.
Снимаю швы без наркоза
с истерзанной болью души,
а память под кожу дозу
угодливо впрыснуть спешит.
Жгутом на запястье вены-
наручниками тоски,
а разум-отчаянный пленный
в пригоршне холодной руки.
Летит за спиною время,
снежинками рвется ввысь,
я просто не там и не с теми,
а жизнь-недописанный лист.
Снимаю швы осторожно,
за ниточкой нить из… слов,
которые чувствую кожей,
как чувствовала Любовь.
На раны мне ветер дует,
ветер больших перемен,
а соль… соль насыпят люди,
от скуки, не зная, зачем…
Прощала.Прощаю.Прощу ли?
Исчерпала свой лимит.
Я больше не прежняя Юля,
что жертвенно шла к Любви.
Снимаю швы без наркоза
с души, что изрезана болью,
воспоминаний дозу
больше себе не позволю…
Пустота души… вот чего нужно бояться, а не пустого кошелька…
Какого цвета наша душа?
В миг желанного умиротворения
Её представляем в нежных тонах-
Белая, голубая, сиреневая,
Но бесцветна она.
Бездонна, безмерна, легка?
Если спокойна, нет от неё ощущений.
Когда растревожится, то велика,
Будто в груди не поместится,
А от грехов тяжела.
Возможно, в душе, как и в почве, не самые красивые цветы пускают самые глубокие корни.