А нельзя ли время повернуть?
Очутиться в молодости снова…
К старости еще я не готова —
Мне б немного годы оттянуть.
Но судьба смотрела, усмехаясь,
В зеркалах морщинки прибавляла —
Так, что я себя не узнавала,
Словно бы со мной, играясь.
Ну держись! Я ей сказала —
Собрала все скрабы, кремы, маски,
Вспомнила забытые те сказки,
И стереотипы вдруг сломала.
Признаюсь, что мало сил осталось,
И здоровье надо бы покрепче,
А работ, забот, хлопот полегче —
Давит уже к вечеру усталость.
Но с рассветом, новые надежды,
И молитвы помогают выжить,
И душа моя стихами дышит,
Да и сердце еще с чувством нежным.
Я теперь на годы не смотрю —
Принимаю всё, как есть, с терпеньем,
День и ночь встречаю с умиленьем,
И за всё судьбу благодарю!
автор людмила Купаева
Есть только один человек в мире, который никогда не бросит тебя в трудную минуту и не предаст, это ты сам.
Миссионерская поза придумана не миссионерами, а ленивыми миссионерками.
.
Ты говоришь, что Бога нет.
А кто ж, по-твоему, тогда
Врубил весь этот белый свет
Однажды раз и навсегда?
Кто отделил его от тьмы,
А следом небо от земли,
Да так, что лучшие умы
Руками только развели?
Кто населил его людьми
И тварью разною живой?
Кто обзавел нас, черт возьми,
Взаимной тягой половой?
Когда бы не она, тоской
Была бы жизнь полным-полна.
И что тогда бы род людской
С рассвета делал до темна?
Читал бы книжки, скажешь ты,
Но там лишь мертвые слова
И куча всякой мутаты,
От коей пухнет голова.
Отдался б вольному труду?
Искал разгадку бытия?
Поверить в эту ерунду
Младенец может, но не я.
А я лишь в тезисе одном
Не разуверился пока:
Каким бы ни был наш геном,
А заодно и ДНК,
Иной нам доли не стяжать,
Чем та, которая дана,
И род свой надо продолжать,
Пускай и грош ему цена.
Нельзя его нам прерывать,
Насколько он бы ни был плох…
Короче, граждане, — в кровать!
И дай вам Бог, и дай вам Бог!
Радуга — не только «волшебный мост между небом и землей», но и вечной, доброй душой и беспечным, бренным телом.
Три бабули под окном,
— пенсию считали.
Оказалась жизнь «свинцом»,
— за что здравие отдали.
За копейки и за слёзы,
— пропахали видно зря.
У ворья одни отчёты,
— за бугор одна стязя.
По награбить да нахапать,
— дабы сладко жить.
Пенсионеру «Чёрну сваху»
— что б до пенсии не дожить.
Молодёжи пиво, наркота,
— живи травись и пей.
Болит же Русская душа,
— заползает в неё гей.
Стала пенсия «Мираж»
— не дойти и сдохнуть.
Олигарх включил форсаж,
— денег прихватив тонну.
Стали мы рабами,
— жизни чужеземной плеть.
Зажаты мы клыками,
— пора бы искорку зажечь.
Евангелие описывает, как любить ближнего своего, а миссионеры показывают, как именно.
оксана сделала олегу
с бетоном ванночку для ног
чтоб не болел и к бабам бегать
не мог
…не подходите к тем, кто Вам не подходит, в надежде переделать то, что сделано не для Вас…
России главная черта — предел, законченность, граница; Россия с пеною у рта к определенности стремится. Уж если в чем не повезло, то так приплющило, что спятишь; уж если зло, то суперзло, а коль порядочность — то святость. Тут если выбрана стезя, то уж до гроба выбор сделан; быть промежуточным нельзя — «Будь или ангел, или демон». Писал, я помню, Томас Манн, что выбор — бред, фантом, [иллюжен]**; в обычной жизни, может, дан, а при фашизме резко сужен. Коль есть беспримесная дрянь, дрянь беспросветная, заметим, — то сразу ты заплатишь дань простым границам, тем иль этим. Фашизм поблажек не дает, туманность выбора развеяв: ты за ликующий народ — иль за гонимых иудеев? И Черчилль, заплатив сполна, сказал: иллюзий я не строю, коль против этих — Сатана, то я в союзе с Сатаною. При этом выборе простом вопрос о святости отставлен. Доспорим как-нибудь потом, а нынче наш союзник — Сталин.
Насчет моральной пользы зла — еще подумаем об этом: когда оценивать нельзя, тогда и мысли под запретом. С тех пор, когда, на нас напав, фашизм искал себе пространства, — так Сталин оказался прав, и до сих пор еще остался.
Где все черно или бело, там нет ни рыжих, ни шатенок; где есть беспримесное зло — там ни оттенков, ни оценок.
Таков сегодняшний излом, — предлог грядущей ностальгии, — что мы бываем этим злом наглядней, ярче, чем другие. Мы гоним чистый беспредел, крутое, искреннее порно, — но я решать бы не хотел, насколько это благотворно. Сплошная тьма, черна, крепка, — а не штриховка или пятна (я захожу издалека, но ведь иначе непонятно).
Вот, скажем, Пражская весна, и все мечты покуда живы, и перспектива неясна, и как бы есть альтернативы. Но тут мы всунули клешни, вмешался Леня-душегубчик, и танки русские вошли, и воин света сразу Дубчек. Уже про Пражскую весну, про риски, шансы и обманки я ничего не объясню — все обсуждают только танки. Вот, скажем, киевский майдан: они подавно несвятые, но им такой противник дан в лице сегодняшней России, такой разительный пример, что, приглядевшись хорошенько и посравнивши с ДНР, полюбишь даже Порошенко. Чего, казалось бы, лютей идеи нашенского дяди — «Поставим женщин и детей, а сами храбро встанем сзади!». Любая грязная братва свята при виде крокодила; теперь хвала тебе, Москва, — ты Киев сразу обелила.
Теперь он праведен, и чист, хоть там и склизко, и нечисто; за этот ход неонацист еще похвалит крымнашиста.
И вот российский новодел, хоть он и сделан на коленке, перешагнул за тот предел, за коим кончились оттенки. Он осчастливил гопоту и наплодил немало дряни, однако пересек черту на деле Павликовой Ани, которой восемнадцать лет (помладше прочих фигурантов) и у которой точно нет террористических талантов. Она сама бы по себе не нарушала строгих правил, но чувачок из ФСБ собрал подростков и подставил, не знаю, собственно, на кой. Их нравов не могу постичь я. Не слышал разве что глухой про дело «Нового величья». Умеют многие из нас терпеть упорно, образцово — и Крым стерпели, и Донбасс, спокойно терпят и Сенцова, но он мужчина, он мужик, — хоть не солдат и не захватчик, — он и под пыткой не дрожит, в суде уж точно не заплачет. А это девочка в суде, где ясно все по первой фразе, рыдает: «Мама, мама где?» — причем еще по телесвязи, — и тот из пафосных шутов, гораздых языком метелить, кто это вынести готов, тот окончательная нелюдь.
Я сам на многое глядел — мол, не беда, придет расплата, — но здесь, по-моему, предел. Здесь просто точка невозврата, за коей, Господи прости, все рухнет вниз неудержимо. Нельзя полемику вести о легитимности режима. Нет оправданий и защит у современников злосчастных. Всяк соучастник, кто молчит. Кто шепчет, тоже соучастник. Есть вещи, общие для всех: забудем внутренние войны. Порою ненависть — не грех, Войнович говорил покойный. А впрочем, желчному уму внушила прошлая эпоха: мы вяло любим потому, что ненавидим тоже плохо. Пускай Россия заживет определенно, строго, чисто: «Наука ненависти» — вот чему нам надо научиться. Войну мы помним четко так не для того, чтоб бить по нервам, — у нас сегодня тот же враг, что был у дедов в сорок первом. Определенность и война, при том, что дело наше право, — вот в чем действительно сильна моя бессмертная держава. Довольно, хватит голосить, о снисхождении просить, кричать, что в правде наша сила, — есть то, что можно выносить, но кое-что невыносимо. Есть белый цвет и черный цвет — о прочем правнуки рассудят. Оттенков нет. Акцентов нет. Пощады нет.
И им не будет.
** в оригинале -- illusion, но в таком виде не проходит
Чтобы тебя хотели, мало этого хотеть, надо постараться быть еще и самому желанным.
Второй этап послеродовой депрессии матери приходится на 16−18 год жизни младенца.
Полная путаница во времени, указанном для начала очередных публикаций!
Зреет в сознании бунт,
Пнул и сломал калькулятор,
Сколько в минуте секунд,
Умный шельмец-модератор?
Видимо ты преуспел
В мыслях о шалостях «бога»
Я бы, вот так не сумел,
Время тянуть понемногу…
Цифру помножим на два: —
Часик пройдет — публикуйте!
Кругом идет голова…
Ладно уж, дальше колдуйте.
Над Средиземным морем — марево,
мираж, обманчивая гладь,
и далеко родное Марьино,
а до беды — рукой подать.
Но верят все, что доведется нам
пройти с баяном на ремне
проулком, по мосточкам тёсаным,
в лесной озерной стороне.
Уже сто дней с волной качаемся,
давно не видя берегов,
авралим,
учимся,
печалимся
и поминаем всех богов,
ночами паримся бессонными
на затаившихся постах
и разговариваем с жёнами
на двадцати пяти листах…
А под ногами только палуба —
поката, влажна и крепка,
на ней уснул закат опаловый,
но тишина не спит пока.
Не спим и мы, хоть вахта кончена,
и сигареты мнем во рту.
Ракетоносец, словно гончая,
к рассвету гонит темноту.
А под ногами только палуба —
частица Родины большой.
Не будет в нашей песне жалобы,
хотя и думаем порой
о той березе со слезинками
на бледно-розовой коре,
о речке с желтыми кувшинками
и белой хате на бугре.
Сегодня было все — и дождь, и ветер,
и капли на ржавеющем карнизе,
и солнце, и растрепанные ветви,
и, кажется, внезапный летний кризис…
сегодня было много откровений
под звуки устрашающего грома,
промокших туфель, платьев и ступеней,
людей, на всех парах бегущих к дому.
Жару сменил прохладный свежий вечер,
И город был спокоен, и взволнован,
Сегодня было все — и дождь, и ветер,
И только от тебя опять ни слова…