— Я тогда хорошо жила. Спокойно. Надо было оставить все, как есть, — призналась Лиза Полине. — Сколько так продолжалось? Год? Два? Еще бы пять прошло, я бы и не заметила. Надо было все сохранить. Но я ведь сама, собственными руками все разрушила — первая предложила развестись. Если бы не предложила, Рома бы никогда меня не решился бросить. Из-за Дашки. Я предложила, и он согласился. Понимаешь? Он сразу согласился. Так быстро, что я глазом не успела моргнуть. Даже обрадовался. Я видела, как он обрадовался.
— Ему было тоже тяжело, наверное, — сочувственно отозвалась Полина.
— Ему не было тяжело. Он был рад. Ты не можешь себе этого представить. Это нужно было видеть. Я тогда себя будто со стороны рассматривала. Когда ты говоришь мужу, что нужно развестись, а он улыбается и кивает. Не уговаривает, не волнуется, не пытается с тобой поговорить, а радуется, как ребенок, которому вдруг достался подарок, о котором он и не мечтал. Это больно. Так больно, что все внутри выжигает. Он просто сказал: «Хорошо». Я же видела, что он чуть ли не подпрыгивал от нетерпения. Сейчас я бы не дала ему развод. По судам бы загоняла. Превратила бы его жизнь в ад. Он бы умолял меня забрать заявление.
— Теперь прошлого не вернешь.
— Почему? Почему мне никто не сказал, что будет так больно? Почему никто не предупредил? Разве это справедливо? Разве честно? И вот ты мне скажи: Рома всегда был таким подлецом, это все видели, кроме меня? Ты видела? А если видела, почему не сказала?
— Он всегда был хорошим отцом.
— Да, а я ненавижу собственную дочь. Она меня предала. Сдала с потрохами. Я для нее — пустое место. Бабушка у нее сумасшедшая, а мать — истеричка. И не говори мне, что она вырастет и все поймет. Я же не поняла. Наверное, так и должно было быть. Мне мешала моя мать, а я мешаю своей дочери. Все закономерно. И кто за мной будет ухаживать? Ты будешь ухаживать. Как Мария Васильевна за моей мамой. А твои дети будут покупать мне кефир, как ты покупаешь для Ольги Борисовны. Ты же помнишь, я хотела заботиться о маме. И чем все закончилось?
…Она бродила по пустой квартире, смотрела на горы технических новинок для кухни, которые стояли без дела, — это увлечение прошло, как и все предыдущие, на такую же гору неглаженого белья. Она подходила к шкафам, открывала дверцы и обнаруживала, что у Ромы появились две новых рубашки, а у Даши — свитер. Наверняка Рома купил — Даша в нем на четыре размера толще выглядит. А рубашки хорошие, дорогие.
Так же, скорее с удивлением, она однажды обнаружила в квартире молодую женщину — Лиза проснулась от непривычного грохота, доносящегося из кухни.
— А вы кто? — спросила Лиза, глядя, как та моет плиту.
— Домработница. Наташа. Меня Роман Викторович нанял.
— Кто?
— Роман Викторович.
— Понятно. Только в дальнюю комнату не заходите, — предупредила Лиза, — и дверцами шкафов не громыхайте.
Лиза ушла на свой диванчик. Так Рома решил бытовую проблему — нанял домработницу, которая гладила рубашки, мыла, чистила и даже готовила.
Хозяйке дома было все равно…
…Однажды она не встала в семь тридцать, чтобы проводить Дашку в школу, а Рому на работу. Она не спала, но лежала в кровати и слышала все, что происходит за стеной. Они делали бутерброды и жарили яичницу. Так Лиза поняла, что не нужна ни дочери, ни мужу. Они могут сами собраться и уйти. На следующий день Лиза встала в десять — на телефоне не было ни одного пропущенного звонка, ни одной эсэмэски. Посуда была помыта, а Дашка даже застелила постель.
Лиза, чувствуя вину, напекла пирожков, торт «Наполеон» и приготовила любимый Ромой бефстроганов. Накрыла стол и села ждать. Давно нужно было устроить семейный ужин. Лиза даже пообещала себе сегодня не запрещать Дашке есть пирожки и торт. Но в шесть вечера не было ни Дашки, ни Ромы. Лиза звонила дочери несколько раз — телефон не отвечал. До Ромы тоже не дозвонилась. Наконец Даша ответила.
— Ты где? — взорвалась Лиза.
— С папой, — спокойно ответила Даша. — Мы в ресторан заехали поужинать. Решили тебя не беспокоить.
— А почему трубку не брала?
— Тут связи нет.
Лиза выбросила всю еду в мусорное ведро. Рома, скорее всего, заметил, что в мусорке — торт и пирожки. Он всегда выносил мусор по вечерам, чтобы не оставлять на ночь. Но ничего ей не сказал.
Они жили тремя параллельными прямыми — у Даши своя жизнь, у Ромы своя, только у Лизы своей жизни не было. С Ромой они стали почти соседями. Спали в одной кровати, но даже под одеялом не соприкасались — Лиза купила себе новое, отдельное, а потом и вовсе перебралась в комнату, считавшуюся подсобной, — там стояли ящики со старыми Дашкиными игрушками, которые было жалко выбросить, а отдать некому. Громоздились чемоданы. В шкафу висели вещи, которые уже не носились. В углу были сложены пустые цветочные горшки, как напоминание о Валентине Даниловне. В недрах раскладного диванчика хранились пледы, шали, запасные подушки.
Рома предпочитал спать с открытой форточкой, на двух подушках. К тому же храпел. Если он вставал ночью, Лиза тут же просыпалась и долго не могла снова уснуть. Она положила себе на диванчик плоскую подушку, толстое одеяло, поскольку все время мерзла, достала теплую старую пижаму, носки, закрыла намертво форточку и дверь. И наконец начала спать спокойно. В этой комнате оказалась отличная звукоизоляция — Лиза не слышала, как дочь с мужем уходят по утрам. В обед же она закрывала плотные шторы и снова ложилась спать на свой диванчик. Так ей посоветовал врач.
— Скажите спасибо, что вы можете спать. Спите, когда есть желание. Если начнется бессонница, тогда стоит начать волноваться. А пока сон — ваше главное лекарство.
Лиза не сказала доктору, что спать хочет не только в обед, а все время, круглые сутки. И не хочется просыпаться. А чтобы выйти из дома, ей нужно минимум два часа на сборы — справиться с головокружением, которое стало уже регулярным, привычным, но Лиза никому об этом не говорила, постоять под контрастным душем, выпить таблетку, крепкого кофе…
…я готова из пустого в порожнее…
Риски…
только праздничный День Железнодорожника-
очень значимый. .самый близкий!
Железка родная
моя дорогая!
С такими людьми связывала!
Будни разными были:
трудными, напряженными…
Зато какими были праздники!
Легкими и веселыми!
Дружными!
С песнями! С тонким юмором!
Нужными!
Те коллеги, на ранних стадиях —
до сих пор — друзья!
Те друзья, с кем по жизни рядышком,
уже как семья!
Море опыта! Встреч! Полезного!
И с годами не забываю!
Красноярская, моя железная!
По-здрав-ля-ю!
Светит яркое
Солнце на горизонте
Малиновое.
*************************
«Возвращайся!»
Возвращайся ко мне, ведь твоих не хватает объятий
под коричневым пледом, где нам было вдвоём хорошо.
Возвращайся, прошу, я тебе расскажу как ночами
не могла всё уснуть, парой шотов заливая всю боль.
Возвращайся ко мне, будем греться вдвоём у камина,
забывая о том, что друг другу мы были чужие.
Ну, а после с тобою отыщем от пыток вакцину,
чтобы впредь ничего не мешало нам жить всё ж счастливо.
Возвращайся ко мне, мне нужна твоя скорая помощь,
ведь с тобою одним в этом мире чуть дышится легче.
«Будь немного поближе», — шепну тебе сквозь свои слёзы
и сжимая в руках твои пальцы укрою нас пледом.
ViLia
Покрывало чёрное, дырявое
Вновь накрыло небо голубое.
Клёны вдоль поляны раскудрявые
Медленно склонились надо мною.
Сквозь ночного покрывала дырочки,
Ну словно через сито, свет летит;
Жаль, что не поместятся в пробирочку,
Ведь звёзды ни насыпать, ни налить.
Ах, тёплый ветерок целует в щёчку,
Воздух, как пушок, обнял за плечи,
И просятся в венок ко мне цветочки —
Запах лета душу мою лечит.
Тут в сонной тишине сверчок стрекочет,
К роднику иду отпить водицы,
А травушка ступни мои щекочет —
Это лето вечно будет сниться…
Забудь его, девочка — для него ты была лишь игрушкой,
рядом с которой ловил кайф, ломая твои пальцы.
Хоть и шептал он каждой ночью «ты прекрасна», на подушке
твой собирая рыжий волос в крепкие запястья.
Не спасай холодность сердца: она окажется лишь ядом
для твоей души девичьей, что влюбилась в его взгляд.
И не ныряй ты с головою в омут полный окаянных,
ведь окажется позднее: к утру плоть твою съедят.
Взгляд — есть кровавый олеандр, а лютик — желчь тончайшей кожи.
сердце вовсе — сульфит ртути, но всё ещё живое.
Ты удирай как можно дальше, ведь он скоро уничтожит
всё то, что ему дорого когда-то было в прошлом.
У меня есть плед пушистый и поллитровка крепких виски,
целый ящик сериалов и ужасов любимых.
Приходи ко мне, девчонка и вместе будем мы лечиться,
чтобы раз и навсегда из ретивого выбросить…
того, кто года два в ночь мешает стать счастливее.
ViLia
Было как мы знаем два Иуды: Фаддей и Искариот. Один остался верным Господу, а Искариот как вы знаете, таким образом свершилась мудрость Бога — каждому дано и каждый сам делает свой Выбор
Восток — дело тонкое, чем восточнее, тем тоньше!
Бабочка
с разноцветными крылышками
села на плечо моё…
Наверное,
решила отдохнуть
и, может быть, вздремнуть…
Ты сиди, красавица,
если тебе нравится,
а очень мне приятно,
что выбрала меня ты!
Крылышки расправила,
лапками щекочешь…
Не взлететь ты хочешь?
Я боюсь пошевелиться
и нарушить твой покой…
Посиди ещё немного-
полюбоваться дай тобой!
Ты сидишь и не боишься,
думается-доверяешь мне…
Смотришь глазками своими…
Что у тебя там на уме?
Вот уже плечо устало,
ты продолжаешь там сидеть
и с интересом на меня глядеть…
Тут хотела я погладить
бархатное крылышко,
ты же вздрогнула, вспорхнула
и летишь «на солнышко»…
Лети над ковром цветов красивых,
пей нектар их, по утрам — росу
и показывай свою красу!
Не снимая шапки голову не почешешь, а вот ежели какое другое место чешется, то это запросто…
Сказать женщине, шо мол, губная помада ей к лицу — это бестактно, понятно и так, шо помада для губ на лице.
Соседу, за анонимки надо набить физиономию.
Конешно может статься, шо вовсе и не он пишет, но физиономию набить хочется именно ему!
В церкви людей с безмятежно-веселыми лицами не встретишь.