«Честь имею» — два коротких слова —
Выбросил из лексики мой век…
Пистолет заряжен. Все готово.
И шагнул к барьеру человек…
А теперь уладится иначе:
На столе бутылка коньяка…
Что нам до мальчишеских чудачеств
Дуэлянтов энского полка.
Пересохло русло Черной речки,
От тумана горы не видать.
Будет жить без этих слов нам легче,
Но труднее будет умирать.
Что же делать? Время продиктует
Новые удобные слова.
С Черной речки черный ветер дует,
Как Машук, седеет голова.
Недруга приближу, брошу друга,
Нелюбимой в чувствах объяснюсь.
Не боюсь замкнувшегося круга,
Лексикона нового боюсь.
Как поручик юный, холодея
От насмешки тайного врага,
Закричу однажды: «Честь имею», —
Перепутав годы и века.
По карандашным картинам
читаю души изъяны,
и вроде бы мы едины,
А может непостоянны?
в глазах красота и что же
я вижу в них? Только небо.
И вроде бы мы похожи,
как лето или плацебо.
Влюбиться в порочность слога,
легко, если дышишь маем…
и вроде бы нас немного.
Спокойно. Все наверстаем.
Ольга Тиманова «Плацебо»
В голове засел один вопрос: почему большинство мужчин недовольно своей физической силой, но ВСЕ они поголовно в восторге от своего ума …))
Я каждый день пишу стихи тебе,
И строчка новая так много чувств рождает.
Как если бы на темном, пыльном чердаке
Вспыхнул внезапно фонарик…
Во мне любовь порхает бабочкой прекрасной…
Летав, садится на нектарные цветы.
Тебе не кажется, мой мир похож на сказку,
Где главные герои — я и ты…
Ярость Петрова
Петров унижен, зол, на нет!
Главврач сказал, что он кретин,
Сказал — Используй вазелин
И жду… для взбучки в кабинет!
— Убью собаку! Ясен пень!
Порву! Как тузик грелку рвал…
Каков подлец, урод, нахал,
Сказать такую хренотень!
До самой смерти не прощу…
Хленул Петров валокордин
И взяв с собою вазелин,
Пошел покорно к главврачу…
Судьбы нещадно хлещет плеть
И рвется Ариадны нить…
Дай, Б-же, все преодолеть,
И все, что можно изменить.
Но если мне не побороть
Несчастий вставших на пути,
Дай милости твоей, Г-сподь —
Свой крест смиренно донести
И не роптать под гнетом бед,
И не завидовать другим,
И свой едва заметный свет
Считать бесценно-дорогим.
Петь Алиллую всяким дням,
И как итог прожитых лет
Пошли мне мудрости понять
Что можно изменить, что нет.
Судьбы нещадно хлещет плеть
И рвется Ариадны нить…
Дай, Б-же, все преодолеть,
И все, что можно изменить.
1997 г.
На невзгоды — годы, а на счастье — миг.
Сколько хлопьев с тех пор,
сколько капель,
сколько малых снежинок в снегу,
сколько крапинок вдавлено в камень,
что лежит на морском берегу,
сколько раз дождик лил по трубе,
сколько раз ветерок этот дунул,
сколько раз о тебе, о тебе,
сколько раз о тебе я подумал!
«Подумаешь тоже работа, —
Беспечное это житье:
Подслушать у музыки что-то
И выдать, шутя, за свое»
(Ахматова А.А.)
Где-то, в голубо-зеленом крае,
Там, где каждый нужен и любим,
Ангелок на скрипочке играет
Нежно-розовым смычком своим.
И по облакам, по водам талым,
Светом звезд, волнующей луны,
Иногда к одной душе усталой
Долетает музыка струны.
И как будто в превышеньи дозы,
Вдруг закружит пьяно голова,
И падут на лист святые слезы,
Превращая музыку в слова.
Ненавидя, возлюбив, страдая
Выльет сердце мир своих стихий…
Если ангел в небесах играет —
Кто-то пишет на земле стихи.
2003 г.
У стада нет стадий развития.
Всего-то — чтоб была свеча,
свеча простая, восковая,
и старомодность вековая
так станет в памяти свежа.
И поспешит твое перо
к той грамоте витиеватой,
разумной и замысловатой,
и ляжет на душу добро.
Уже ты мыслишь о друзьях
все чаще, способом старинным,
и сталактитом стеаринным
займешься с нежностью в глазах.
И Пушкин ласково глядит,
и ночь прошла, и гаснут свечи,
и нежный вкус родимой речи
так чисто губы холодит.
Сперва дитя явилось из потемок
небытия.
В наш узкий круг щенок
был приглашен для счастья.
А котенок
не столько зван был, сколько одинок.
С небес в окно упал птенец воскресший.
В миг волшебства сама зажглась свеча:
к нам шел сверчок, влача нежнейший скрежет,
словно возок с пожитками сверчка.
Так ширился наш круг непостижимый.
Все ль в сборе мы? Не думаю. Едва ль.
Где ты, грядущий новичок родимый?
Верти крылами! Убыстряй педаль!
Покуда вещи движутся в квартиры
по лестнице — мы отойдем и ждем.
Но все ж и мы не так наги и сиры,
чтоб славной вещью не разжился дом.
Останься с нами, кто-нибудь, вошедший!
Ты сам увидишь, как по вечерам
мы возжигаем наш фонарь волшебный.
О смех! О лай! О скрип! О тарарам!
Старейшина в беспечном хороводе.
вполне бесстрашном, если я жива,
проговорюсь моей ночной свободе,
как мне страшна забота старшинства.
Куда уйти? Уйду лицом в ладони.
Стареет пес. Сиротствует тетрадь.
И лишь дитя, все больше молодое,
все больше хочет жить и сострадать.
Давно уже в ангине, только ожил
от жара лоб, так тихо, что почти —
подумало, дитя сказало: — Ежик,
прости меня, за все меня прости.
И впрямь — прости, любая жизнь живая!
Твою, в упор глядящую звезду
не подведу: смертельно убывая,
вернусь, опомнюсь, буду, превзойду.
Витает, вырастая, наша стая,
блистая правом жить и ликовать,
блаженность и блаженство сочетая,
и все это приняв за благодать.
Сверчок и птица остаются дома.
Дитя, собака, бледный кот и я
идем во двор и там непревзойденно
свершаем трюк на ярмарке житья.
Вкривь обходящим лужи и канавы,
несущим мысль про хлеб и молоко,
что нам пустей, что смехотворней славы?
Меж тем она дается нам легко.
Когда сентябрь, тепло, и воздух хлипок,
и все бегут с учений и работ,
нас осыпает золото улыбок
у станции метро «Аэропорт».
Не мешай мне болью насладиться,
Той, что жарче синего огня.
Я готов до смерти с ней сразиться,
Иль она, иль я сгорю до тла.
Обойди меня, когда увидишь,
Если я бреду один понуро.
Знаю, вскоре ты меня забудешь,
Отпустил тебя, живи же с миром.
Не ищи теперь со мною встречи,
Я теперь как будто мрака тень.
Опустились низко мои плечи,
Проклял я рождения свой день.
Дописал поэму жизни этой,
Стал я полон горечи и зла.
Я сожгу несчастий книгу эту,
Не листая, в пламени костра…
Все сотри свои воспоминания,
Позабудь об имени моём.
Я прошу, в час горьких расставаний,
Сердце не пронзай моим пером…
Строки жизни, что писал я кровью,
Нить судьбы связала в узелок.
Бросила с откоса по наклонной,
Покатился жизни всей клубок…
Не спрашивай, зачем унылой думой
Среди забав я часто омрачен,
Зачем на все подъемлю взор угрюмый,
Зачем не мил мне сладкой жизни сон;
Не спрашивай, зачем душой остылой
Я разлюбил веселую любовь
И никого не называю милой —
Кто раз любил, уж не полюбит вновь;
Кто счастье знал, уж не узнает счастья.
На краткий миг блаженство нам дано:
От юности, от нег и сладострастья
Останется уныние одно…