Гадание на сексе
Если секс случился дома -
Купишь новые хоромы !
Если это на работе -
Вещь полезную найдете!
Ну, а если под кустом -
Деньги ваш завалят дом!
Если он случился в бане -
100 рублей найдешь в кармане!
Если уж в автомобиле -
Протрезвеют все кто пили!
Секс случился в коридоре -
Будешь летом ты на море !
Секс настиг вас в чистом поле -
Ждут детей успехи в школе !
Мир - это хаос, в котором каждому нужна своя система для выживания. Но при условии, что «хаос» - это данность
Как избавиться от похмелья
Похмелье не испортит вам праздник, если начнете готовиться к нему заранее. В смысле - не покупать подарки, а варить антипохмельные зелья.
Симптомы похмелья
избавиться от похмелья!!! Синдром похмелья знаком 75% людей, не гнушающихся горячительных напитков. Его симптомы, как, впрочем, вы и сами знаете, - головная боль, тошнота, головокружение и жажда. Почему они возникают? Первая причина - содержание в вашем напитке вредных примесей, например сивушных масел и изоамилового спирта. Вторая - чрезмерное употребление алкоголя.
Считайте сами: предельно допустимая норма алкоголя, то есть та, что не может нанести вреда здоровью, - 6 - 8 мл водки на килограмм веса тела, принятых в течение трех-четырех часов. А многие принимают эту дозу в течение первого часа возлияний, причем не останавливаясь.
Вода
Прежде всего алкоголь проникает в кровь, в каждую клеточку вашего организма. В том числе и в клетки головного мозга. Отравленные клетки вызывают отек головного мозга и внутричерепное давление. Отсюда и головная боль!
Затем алкоголь нарушает электролитный и кислотно-щелочной баланс в организме, что приводит к серьезному обезвоживанию организма. Возникает жажда. Известно, что алкоголь выводит из организма жидкость в больших количествах, поэтому после вечерней попойки к утру ее дефицит в организме составляет около 1,5 литра.
Чтобы избавиться от похмелья утром нужно выпить побольше воды. Водой вы не только восполните недостаток влаги, но и выведете из организма токсичные вещества, образовавшиеся в вашем организме, - они выйдут вместе с мочой.
избавиться от похмельяТоксины - виновники вашей тошноты, рвоты и обильного потовыделения. Отдайте предпочтение щелочной минеральной воде - она прекрасно справляется с токсинами. Не забудьте бросить в нее дольку лимона, ведь витамин С связывает, а затем нейтрализует токсичные агенты.
Электролиты. Чем еще плох алкоголь? Он выводит из организма электролиты - калий, магний, натрий и фосфор. Когда организму не хватает электролитов, угнетаются умственные и физические способности. Вы чувствуете слабость в мышцах, не можете сложить два и два, вас знобит, а сердце работает с перебоями. Знаете, где находятся эти необходимые организму вещества? В квашеной капусте, огуречном рассоле и хлебном квасе, не зря они самые известные народные лекарства от похмелья.
Теперь вы понимаете, почему рюмочка водки от похмелья - опасное заблуждение? Водка не восполнит нарушенный запас электролитов и только добавит вашему организму ненужных токсинов.
Кстати, еще одно заблуждение - русская банька от похмелья. Влажный жар - сильнейшая нагрузка на сердце, которое и так работает с перебоями. Пять минут сухой сауны вам, может, и не повредят, ведь вместе с потом уйдут и токсины. Но! Для этого ваше сердце должно быть совершенно здоровым! Лучше примите горячую ванну, она не так нагружает сердце.
Рецепты от похмелья
У Петра I был свой действенный рецепт от утренней напасти. Государь выпивал концентрированный компот из сухофруктов. И был прав: компот содержит большое количество витамина С и необходимых электролитов.
Если заставите себя съесть следующее блюдо, похмелье вас оставит в кратчайшие сроки: отварите баранину и мелко ее нарежьте, также мелко настрогайте соленые огурцы и чеснок; смешайте их с бараниной, обильно присыпьте солью и мелко нарезанной петрушкой; все хорошенько перемешайте, залейте огуречным рассолом (в крайнем случае квасом) и… съешьте.
А к приготовлению специального суперкоктейля подходите ответственно - за две недели до торжеств. Мелко нарежьте килограмм белокочанной капусты (без кочерыжки). Добавьте одну столовую ложку соли. Все хорошенько перемешайте, а затем разотрите смесь руками до появления сока. Натрите на терке морковь, смешайте с капустой и добавьте в смесь три столовые ложки листьев зеленого байхового чая. Все перемешайте, положите в миску и поместите под гнет. Через три дня снимите гнет, проткните в нескольких местах капусту ножом и снова поставьте под гнет. Через две недели поместите капусту в холодильник. Там она даст сок, которым вы и будете лечить свое похмелье.
А лучше всего - пейте с умом, а это значит - в меру.
Избавиться от похмелья
избавиться от похмельяСуществует много домашних рецептов для того, чтобы перенести похмелье наилучшим образом. С помощью мёда, согласно мнению врачей, можно лучше всего преодолеть головные боли при похмелье. Настоящим чудотворным воздействием обладает мёд, намазанный на хлеб.
Мёд, как утверждается, в противоположность сахару - содержит фруктозу, которая содействует разрушению спирта в организме. Это предотвращает быстрое изменение объема алкоголя в крови, которое на утро причиняет головную боль. Следующим хорошим источником снабжения фруктозой является томатный сок. Он помогает быстрее сжечь спирт.
Рецепты коктейлей для похмелья.
Состав: 150 г. томатного сока, 2 ст. ложки сливок, 5 г. дробленого мускатного ореха, 200 г. пива. Употребление: выпить смесь залпом.
Состав: 100 г. водки, 50 г. сахара, 4 ст. ложки лимонного сока, 1.5 стакана молока. Употребление: смешать и выпить.
Состав: 1 желток (сырой), щепотка соли, красного перца и черного перца. Употребление: вылить в рюмку, смазанную подсолнечным маслом, смешать и выпить залпом.
Состав: 2 ч. ложки томатного соуса, 1 желток (сырой), немного лимонного сока, соли и перца (красного и черного). Употребление: смешать в стакане, смазанным подсолнечным или оливковым маслом, и быстро выпить.
Состав: 100 г. водки, 3 ст. ложки сметаны, 1 ч. ложка меда. Употребление: смешать и пить маленькими глотками.
Состав: 250 г. томатного сока, 1 желток (сырой). Употребление: желток добавить в стакан с соком и выпить, не размешивая.
Рецепты от похмелья
- наливаем 20 капель мятного спирта на стакан холодной воды и сразу же выпить.
- в течение первых часов после сна выпить стакан томатного сока с солью.
- мало кому понравиться, но также можно сделать клизму, которая поможет очистить ваш организм от разных токсинов, которые находятся в алкогольных напитках.
- очень хорошо поможет травяной отвар- взять 4 столовых ложек шиповника, 1 столовую ложку зверобоя, 2 столовые ложки пустырника и 3 столовые ложки меда. Все залить кипятком и настоять. Выпить как чай.
- также хорошо помогают апельсины, бананы, арбузик, кефирчик, а некоторым и мне в частности сгущенное молочко.
… хочу так любить, чтобы не думать, любят меня или нет… и так любить, чтобы, когда уходила любовь, не оставалось ревность…
Побег от смерти… Саша. (часть первая)
В 1997 году моя жизнь разделилась на «до» и «после». Наверное, если смотреть со стороны, то не произошло ничего решающего - я отлежала 3 недели в областном отделении детской гематологии. Что могли изменить в жизни тринадцатилетнего ребенка эти 3 недели? Но эти 3 недели, этот 21 бесконечный день перевернули мою жизнь, и она уже никогда не стала такой, какой была до этого.
Это был жестокий урок судьбы… Я не знаю, почему Бог решил показать мне, 13-летней девочке, весь тот кошмар. Может быть для того, чтобы через много лет я смогла рассказать здоровым людям о том, что ад существует. Он здесь, на земле, в ничем не примечательной больнице, в отделении детской гематологии. Может быть, я прошла через этот ад именно для того, чтобы другие узнали о том, что на самом деле кроется под сухой статистикой количества онкозаболеваний среди детей.
В этих рассказах я попыталась передать наиболее запомнившиеся мне моменты. То, что запало в душу, а иногда и шокировало. То, о чем до сих пор я молчала, не находя в себе силы снова, пусть даже мысленно, пережить это. Я надеюсь, что из этих отдельных рассказов у читателя сложится яркое представление о том мире, в котором живут сотни детей в Украине. Мире, полном страха, горя, а еще надежды и веры.
Когда я впервые перешагнула через порог отделения детской гематологии, я себе даже не представляла что это такое. В моем мозгу с трудом совмещались такие понятия как «дети» и «рак». Казалось, что кто-то просто ошибся, объясняя мне что тут есть дети с раком крови. Ведь такого просто не могло быть.
Поначалу мне казалось, что и отделение это совершенно обычное, и дети тут такие же, как и везде. Но дня за два я стала ощущать разницу. Лысая детвора произносила слово «смерть» так же обыденно, как и слово «завтрак». Казалось, что сама смерть висит тут где-то в воздухе. Ее буквально ощущаешь кожей. А еще тут неимоверным образом сосуществовали отчаянье и безграничный оптимизм. Я слышала, как одни дети говорили «я лучше умру чем снова соглашусь капать химию», а другие весело поглаживая лысую после химиотерапии голову шутили что теперь существенная экономия на шампуне. Да что разные дети, в одном и том же ребенке в течение дня то поднималось отчаянье и полное безразличие, то снова возрождалась вера и надежда на лучшее.
А еще глаза… глаза этих детей меня поразили больше всего. Они были настолько… трудно даже описать… они отражали какие-то совершенно взрослые эмоции. Когда кто-то из новеньких говорил что-то вроде «я скоро поеду домой» другие смотрели на него с таким явным снисхождением и иронией. В этих взглядах так и читалось: «Как мало еще в этой жизни ты понимаешь». В этих глаза иногда проскакивала неимоверная боль… она появлялась какими-то вспышками, как будто пеленой застилались глаза на несколько секунд, а потом снова в этих глазах зажигался огонек жизни. Эта была не только физическая боль, которая для большинства здешних обитателей стала частью повседневной жизни. Это в большей степени была боль душевная… боль памяти о том кошмаре, который вихрем периодически налетает на отделение и напоминает о том, что все смертны, даже дети…
Не знаю почему, но где-то за неделю я настолько тонко прочувствовала всю атмосферу этого отделения, что стала понимать то, что было совершенно ясно постоянным обитателям отделения и что не значило ничего для детей с анемиями… Я мало что понимала умом, но сердце мое знало что это страшное место, из него надо выбираться… Моя душа требовала возвращения в нормальным мир, где все было так легко и понятно. Где не было этого гнетущего предчувствия беды.
Это был как раз 21 день моего пребывания в гематологии. Через стеклянные двери палаты я увидела, как врачи побежали в палату напротив. Именно побежали, что было в отделении не принято. Потом я увидела, как туда понесли капельницу, медсестра что-то кричала в телефонную трубку. Из палаты вышла молодая девушка. Это была сестра новенького мальчика, которая осталась с братом пока их мать повезла анализы в Киев для подтверждения диагноза. Девушка плакала… Не так как обычно плачут люди от обиды или горя. Она просто всхлыпывала и по ее щекам текли слезы. А она этого как будто и не замечала, она шла куда-то совершенно бесцельно. Кто-то из мам мягко взял ее за плечи и отвел к стулу возле сестринского поста, другая принесла воды. Девушка никак не реагировала на это, по-моему, она даже не замечала этой заботы.
На палату напротив повесили белую простынь. Я уже достаточно хорошо знала это отделение, чтоб понимать этот знак - за той дверью кому-то очень плохо, по этому стекло завешивают простыней, чтоб другие дети не видели. Врачи забегали и выбегали из палаты, я заметила, что на руках у них была кровь… много крови. Потом в палату завезли инвалидную коляску. Когда простыня на двери отодвинулась, оттуда вывезли парня. Бледный белокурый мальчишка 14 лет, в списке больных в графе диагноз у него стояло таинственное «о. л.». Все в отделении знали, что означает это сокращение, только врачи и родители упорно делали вид, что дети не знают о своих диагнозах и диагнозах соседей. Мальчик сидел на коляске, поджав ноги к животу (поскольку на коляске не было подножек, с подножками она не помещалась в лифт). На нем была белая футболка и шорты. Футболка была белой когда-то… сейчас она вся была алой, и лишь небольшие участки на рукавах выдавали истинный ее цвет. Возле лица мальчик держал сложенную пеленку. Пеленка эта тоже была вся алая и насквозь мокрая. На лице, руках, ногах… везде была кровь. Она буквально фонтаном ударила из носа, когда он на мгновение убрал пеленку от лица. Когда его провозили мимо дверей моей палаты, я увидела, как он чуть сильнее прижал пеленку к лицу. При этом между пальцами полились ручейки крови. Пеленка была пропитана кровью до последней нитки… Мальчика везли в реанимацию… Я услышала, как кто-то из ребят в отделении сказал «это конец…». Это позже я узнаю, что в реанимацию детей из нашего отделения переводят в исключительных случаях и чаще всего они оттуда уже не возвращаются…
Где-то через пол часа я услышала, что коляска едет по коридору. И тут же увидела, как мимо двери моей палаты провезли этого мальчика. Он не плакал… в его глазах, кажется, даже не было страха. Там было только полное непонимание того, что происходит. А происходило то, что реанимация видя насколько плохо дело, просто отказалась брать его в отделение. Ведь за каждую смерть отделению приходится отчитываться… Для реанимации этот мальчик, умирающий от кровотечения, был лишь статистической единицей. Крайне нежелательной единицей. Его просто не взяли в реанимацию, сказали что лучше ему будет умереть в отделении… Только наша медицинская система могла породить такие традиции… Мучительная смерть от кровотечения в обычном отделении, где не могли обеспечить хотя бы изоляцию умирающего ребенка от остальных, была лучше, чем ухудшение статистических показателей.
Когда мальчика завозили в палату, он придержал рукой простыню. На белой простыне остался кровавый отпечаток детской ладони… Врачи снова забежали в его палату… я видела, как медсестры каждые 10−15 минут заносили туда новые бутылки растворов для капельницы. Мальчик терял огромное количество крови, и ее надо было чем-то замещать. Но на станции переливания не было настолько много крови чтобы капать ему. Тем более, что потратив всю кровь на этого ребенка, под удар ставились жизни еще 10 человек в отделении, которым тоже в любой момент может понадобится переливание. По этому вместо крови ребенку капали просто соляной раствор…
Я не слышала из палаты голоса мальчика. Слышала только отрывистые команды врачей принести то или другое. Сестра мальчика все так же сидела возле поста. Ее лицо было совершенно каменное, слезы лились не переставая. Она смотрела в одну точку на противоположной стене, не замечая проходивших мимо людей. Она не отвечала, когда ей предлагали водички или валерьянки. Она просто сидела, глядя сквозь стены. Иногда ее губы шевелились, но что она говорила не было слышно. Может быть, она шептала молитву… а может сама себе шепотом задавала тот вопрос, который потом будет кричать на все отделение: «Почему он???».
Все отделение замерло… санитарки вытирали на полу кровавые полоски, которые оставила испачканная кровью коляска. Они старались сделать это побыстрее, пока никто из детей не заметил, но все уже все поняли. Дети собрались в столовой кучкой, и в глазах у них застыл панический страх. Смерть каждого в этом отделении - разрушение надежд всех остальных выйти отсюда живым. В отделении висела напряженная тишина, все ждали развязки. Только несколько детей с анемиями продолжали о чем-то громко спорить. Они не понимали что происходит… может быть в этом и было их счастье…
Мальчика еще пару раз провозили мимо моей палаты в реанимацию, оба раза его отказались брать. Когда второй раз его везли обратно, я, увидев его лицо, поняла значение фразы «смертельно бледный». Все его лицо было измазано кровью, но даже так было видно что кожа его совершенно белая, без малейшего розового оттенка. Глаза были полузакрыты. Ноги то и дело сползали с коляски, а голова свешивалась на бок. Врачи теребили его, он открывал глаза, смотрел на них мутным взглядом, как-то растеряно оглядывался и снова прикрывал глаза. Он умирал… умирал у всех детей на глазах…
Никогда не забуду как, аккуратно отодвинув немного простыню, из палаты мальчика вышли все врачи и медсестры. Все сразу… медсестра несла в руках капельницу, в которой осталась половина раствора. Я глянула на это, и внутри все оборвалось… я знала, что мальчик умер. Просто знала… Я смотрела как завороженная на белую простыню с отпечатком ладони этого мальчика… мне было страшно от того, что вот этот след еще не высох, а ребенка уже нету… нету и никогда не будет… Я повернулась к стенке и заплакала… заплакала по мальчику, которого увидела первый раз 2 дня назад… по мальчику, которого я даже не знала по имени. Я лежала, тихонько всхлыпывая когда услышала в коридоре вопль… именно вопль, по-другому и не назовешь. Сестра мальчика страшно, очень страшно кричала. Я слышала, как другие шепотом ее успокаивали, а она продолжала кричать «Почему???». Столько боли, столько обиды было в этом крике.
Действительно, почему? Почему все это случается? Этот вопрос не давал покоя и мне. Я слышала, как девушку вывели из отделения… она продолжала кричать… Мне тоже хотелось кричать… так же громко и так же страшно как кричала она… но я не могла… я просто плакала…
Через несколько минут всех детей собрали в коридоре и повели «гулять» чтобы вынести тело мальчика без свидетелей. Нас вывели из корпуса и отвели к беседкам. Нас вели как под конвоем… вернее мы шли как под конвоем: молча, опустив глаза, не обращая внимание ни на что. Я видела на глазах у многих детей слезы… они молчали… молчали и плакали…
Часть детей, те, у кого в графе диагноз стояло «о. л.» или другие подобные сокращения, сели отдельно. Эти 10 ребят разного возраста прислонились друг к другу, некоторые положили руку соседу на плече. Они делили между собой свое горе… они пытались прийти в себя после того, как ураган смерти пронесся над ними… сегодня он забрал не их… а завтра? Еще утром многие из сидящих в беседке верили в то, что выздоровят, что у них будет нормальная жизнь. Сейчас в это не верил никто… даже Леша - пятилетний малыш… он тоже плакал. Может быть, поддавшись всеобщему настроению. А может так же, как и другие чувствовал, что смерть показала свою силу и напомнила всему отделению о том, что тут она хозяйка.
Один мальчик вдруг подскочил и крикнул «Ну, кто следующий? Я???». Все вздрогнули от этой фразы. Он сказал в слух то, что думал в тот момент каждый. Самая старшая девочка властно шикнула на паникера. Он снова сел и бессильно заплакал. Но его вопрос снова и снова повторялся в моей голове. И почему-то стало невыносимо страшно, что следующая я. Да, я!!! Здоровая, хорошо себя чувствующая… Но в душе страх ставал все сильнее, мне казалось, что стоит опять переступить порог отделения, как смерть заберет и меня. Это был панический страх, от которого холодело все внутри и кровь отливала от лица. Казалось, что лучше умереть сейчас и здесь, чем вернутся туда, в тот ад…
Когда нас завели обратно в отделение, белая простыня с кровавым следом все так же висела на двери… там, за дверью санитарки пытались отмыть кровь со стен, полов, кроватей. Нам не положено было это видеть, по этому мы видели кровавый отпечаток ладони ребенка, которого уже не было… От этого под кожей пробегали мурашки… Но не это все было самым страшным.
Наибольший страх нагоняло то, что все взрослые в отделении вели себя так, как будто ничего не случилось. Как будто сегодня обычный день и за той простыней так и лежит тот мальчик… и у него все хорошо. Это всеобщее притворство делало атмосферу невыносимой. Казалось, что оплакивают мальчика только дети, а всем взрослым наплевать на то, что случилось… врачи все так же наигранно улыбались нам, родители все так же были заняты своими делами. Создавалось впечатление, что взрослые живут в одной реальности, а мы дети в совершенно другой. И реальности эти в данный момент не пересекались… И было невыносимо страшно, что вот завтра не станет тебя, и всем кроме десятка детей будет точно так же безразлично.
Я сидела, смотрела как завороженная на простынь с отпечатком ладони, смотрела, не отводя взгляд ни на минуту. По щекам текли слезы… все это видели, но никто из взрослых не подошел ко мне, не спросил в чем дело… подошел только лысый мальчишка лет 7, взял мое лицо в руки и повернул голову так, чтобы отпечаток ладони перестал быть в поле моего зрения. Я подняла на него глаза, а он тихо сказал мне «Привыкай» и ушел. Тогда те слова показались мне кощунственными, к этому невозможно было привыкнуть!!! С этим невозможно было жить!!!
Мной овладело одно желание - бежать из этого страшного места. Бежать не глядя, лишь бы подальше. Я просто не могла тут больше находится, я сходила с ума… Уйти, уйти, уйти - это снова и снова крутилось в моей голове. Я уже знала что делать… Я зашла в свою палату, достала вложенную в книгу гривню… этого должно хватить… Все свои пожитки в тумбочке я сложила в пакет, одела все теплые вещи, которые были у меня в палате и тихо, незаметно вышла из отделения… я шла под дождем в тапочках, в тонких спортивных штанах… Дождь был не сильным, но одежда промокала быстро. Я прошла две трамвайные остановки пешком, я не хотела ждать на ближних к больнице остановках, там меня могли найти. По этому медленно брела вдоль трамвайных путей подальше от того страшного отделения… Мне пришлось 30 минут под дождем ждать трамвая… Тапочки были насквозь мокрые… я замерзла… но ни на мгновение не пожалела о том, что ушла. Казалось, что отдаляясь от больницы, я обретала покой. Трамвай ехал по вечернему городу… никто из людей не обратил внимания на то, что я была одета и обута не по погоде… никто не обратил внимания на слезы, которые периодически стекали у меня по щекам… всем было безразлично… так же, как и там, в гематологии…
Дома я ничего не стала объяснять родителям. Я плакала и молчала… нет, я говорила одно «я больше не вернусь туда!!!». Никакие уговоры, ничего не могло изменить мое решение. Уже глубокой ночью, услышав, как я всхлыпываю мама присела рядом со мной. Она молчала, но я знала что ее мучит один вопрос - почему я сбежала? И впервые за много часов я нашла в себе моральные силы произнести это… «Мама, там умирают! Я боюсь, что я тоже там умру!». Нет, произнести вслух это было слишком страшно. Я снова замолчала и только плакала…
На следующий день родители не вернули меня в гематологию… а я еще не один месяц на все вопросы отвечала молчаливыми слезами… Слезами скорби по мальчику, которого я видела только 2 дня, но который раз и навсегда изменил мою жизнь… Его звали Саша… я узнала об этом уже после того…
СПАСИБО ВАМ, ЧТО МЫ ВОЙНЫ НЕ ЗНАЛИ,
ЧТО МЫ НЕ СЛЫШИМ ШУМ ТЕХ СТРАШНЫХ ЛЕТ,
ЧТО ВЫ НАМ ЖИЗНЬ СВОЕЮ ЖИЗНЬЮ ДАЛИ!
ДАЙ БОГ ВАМ, ВЕТЕРАНЫ, ДОЛГИХ ЛЕТ!
ПУСТЬ КАЖДЫЙ ПОМНИТ ПОДВИГ ВАШЕЙ ЖИЗНИ,
ПУСТЬ ЛЮДИ ПОМНЯТ ВАШИ ИМЕНА.
Я думала, что он внутри меня мой маленький, и он защищен…
О том, что ночую у него в барокамере, никто из врачей не знал. Не догадывался… Пускали меня медсестры. Первое время тоже уговаривали: «Ты -
молодая. Что ты надумала? Это уже не человек, а реактор. Сгорите вместе». Я,
как собачка, бегала за ними… Стояла часами под дверью. Просила-умоляла…
И тогда они: «Черт с тобой! Ты - ненормальная». Утром перед восьмью часами,
когда начинался врачебный обход, показывают через пленку: «Беги!». На час
сбегаю в гостиницу. А с девяти утра до девяти вечера у меня пропуск. Ноги у меня до колен посинели, распухли, настолько я уставала…
Пока я с ним… Этого не делали… Но, когда уходила, его
фотографировали… Одежды никакой. Голый. Одна легкая простыночка поверх. Я каждый день меняла эту простыночку, а к вечеру она вся в крови. Поднимаю
его, и у меня на руках остаются кусочки его кожи, прилипают. Прошу:
«Миленький! Помоги мне! Обопрись на руку, на локоть, сколько можешь, чтобы я тебе постель разгладила, не покинула наверху шва,
«. Любой шовчик -
это уже рана на нем. Я срезала себе ногти до крови, чтобы где-то его не зацепить. Никто из медсестер не мог подойти, прикоснуться, если что-нибудь
нужно, зовут меня. И они фотографировали… Говорили, для науки. А я бы их всех вытолкнула оттуда! Кричала бы! Била! Как они могут! Все мое… Все
любимое… Если бы я могла их туда не пустить! Если бы…
Выйду из палаты в коридор… И иду на стенку, на диван, потому что я их не вижу. Говорю дежурной медсестре: «Он умирает». - Она мне отвечает: «А что
ты хочешь? Он получил тысяча шестьсот рентген, а смертельная доза четыреста.
Ты сидишь возле реактора». Все мое… Все любимое.
Когда они все умерли, в больнице сделали ремонт… Стены скоблили,
взорвали паркет и вынесли… Столярку.
Дальше… Последнее… Помню вспышками… Обрыв…
Ночь сижу возле него на стульчике… В восемь утра: «Васенька, я пойду.
Я немножко отдохну». Откроет и закроет глаза - отпустил. Только дойду до гостиницы, до своей комнаты, лягу на пол, на кровати лежать не могла, так
все болело, как уже стучит санитарка: «Иди! Беги к нему! Зовет беспощадно!»
А в то утро Таня Кибенок так меня просила, молила: «Поедем со мной на кладбище. Я без тебя не смогу». В то утро хоронили Витю Кибенка и Володю
Правика… С Витей они были друзья… Мы дружили семьями… За день до взрыва вместе сфотографировались у нас в общежитии. Такие они наши мужья там
красивые! Веселые! Последний день нашей той жизни… Такие мы счастливые!
Вернулась с кладбища, быстренько звоню на пост медсестре: «Как он там?»
- «Пятнадцать минут назад умер». Как? Я всю ночь у него. Только на три часа
отлучилась! Стала у окна и кричала: «Почему? За что?» Смотрела на небо и кричала… На всю гостиницу… Ко мне боялись подойти… Опомнилась:
напоследок его увижу! Увижу! Скатилась с лестницы… Он лежал еще в барокамере, не увезли… Последние слова его: «Люся! Люсенька!» - «Только
отошла. Сейчас прибежит», - успокоила медсестра. Вздохнул и затих…
Уже я от него не оторвалась… Шла с ним до гроба… Хотя запомнила не сам гроб, а большой полиэтиленовый пакет… Этот пакет… В морге спросили:
«Хотите, мы покажем вам, во что его оденем». Хочу! Одели в парадную форму,
фуражку наверх на грудь положили. Обуть не обули, не подобрали обувь, потому
что ноги распухли… Парадную форму тоже разрезали, натянуть не могли,
целого тела уже не было… Все - рана… В больнице последние два дня…
Подниму его руку, а кость шатается, болтается кость, тело от нее отошло…
Кусочки легкого, кусочки печени шли через рот… Захлебывался своими
внутренностями… Обкручу руку бинтом и засуну ему в рот, все это из него
выгребаю… Это нельзя рассказать! Это нельзя написать! И даже пережить…
Это все такое родное… Такое любимое… Ни один размер обуви невозможно
было натянуть… Положили в гроб босого…
На моих глазах… В парадной форме его засунули в целлофановый мешок и завязали… И этот мешок уже положили в деревянный гроб… А гроб еще одним
мешком обвязали… Целлофан прозрачный, но толстый, как клеенка… И уже все
это поместили в цинковый гроб… Втиснули… Одна фуражка наверху
осталась…
Съехались все… Его родители, мои родители… Купили в Москве черные
платки… Нас принимала чрезвычайная комиссия. И всем говорила одно и то же,
что отдать вам тела ваших мужей, ваших сыновей мы не можем, они очень
радиоактивные и будут похоронены на московском кладбище особым способом. В запаянных цинковых гробах, под бетонными плитками. И вы должны этот документ
подписать… Если кто-то возмущался, хотел увезти гроб на родину, его
убеждали, что они, мол, герои и теперь семье уже не принадлежат. Они уже
государственные люди… Принадлежат государству.
Сели в катафалк… Родственники и какие-то военные люди. Полковник с рацией… По рации передают: «Ждите наших приказаний! Ждите!» Два или три
часа колесили по Москве, по кольцевой дороге. Опять в Москву возвращаемся…
По рации: «На кладбище въезд не разрешаем. Кладбище атакуют иностранные
корреспонденты. Еще подождите». Родители молчат… Платок у мамы черный… Я чувствую, что теряю сознание. Со мной истерика: «Почему моего мужа надо
прятать? Он - кто? Убийца? Преступник? Уголовник? Кого мы хороним?» Мама:
«Тихо, тихо, дочечка». Гладит меня по голове… Полковник передает:
«Разрешите следовать на кладбище. С женой истерика». На кладбище нас
окружили солдаты… Шли под конвоем… И гроб несли… Никого не пустили…
Одни мы были… Засыпали моментально. «Быстро! Быстро!» - командовал офицер.
Даже не дали гроб обнять… И - сразу в автобусы… Все крадком…
Мгновенно купили и принесли обратные билеты… На следующий день. Все
время с нами был какой-то человек в штатском, с военной выправкой, не дал
даже выйти из гостиницы и купить еду в дорогу. Не дай Бог, чтобы мы с кем-нибудь заговорили, особенно я. Как будто я тогда могла говорить, я уже
даже плакать не могла. Дежурная, когда мы уходили, пересчитала все
полотенца, все простыни… Тут же их складывала в полиэтиленовый мешок.
Наверное, сожгли… За гостиницу мы сами заплатили… За четырнадцать
суток…
Клиника лучевой болезни - четырнадцать суток… За четырнадцать суток
человек умирает…
Дома я уснула. Зашла в дом и повалилась на кровать. Я спала трое
суток… Приехала «Скорая помощь». «Нет, - сказал врач, - она не умерла. Она
проснется. Это такой страшный сон».
Мне было двадцать три года…
Я помню сон… Приходит ко мне моя умершая бабушка, в той одежде, в которой мы ее похоронили. И наряжает елку. «Бабушка, почему у нас елка? Ведь
сейчас лето?» - «Так надо. Скоро твой Васенька ко мне придет». А он вырос
среди леса. Я помню сон. - Вася приходит в белом и зовет Наташу. Нашу
девочку, которую я еще не родила. Уже она большая. Подросла. Он подбрасывает
ее под потолок, и они смеются… А я смотрю на них и думаю, что счастье -
это так просто. Я сню… Мы бродим с ним по воде. Долго-долго идем…
Просил, наверное, чтобы я не плакала… Давал знак. Оттуда… Сверху…
(Затихает надолго.)
Через два месяца я приехала в Москву. С вокзала - на кладбище. К нему!
И там на кладбище у меня начались схватки… Только я с ним заговорила…
Вызвали «Скорую»… Рожала я у той же Ангелины Васильевны Гуськовой. Она
меня еще тогда предупредила: «Рожать приезжай к нам». На две недели раньше
срока родила…
Мне показали… Девочка… «Наташенька, - позвала я. - Папа назвал тебя
Наташенькой». На вид здоровый ребенок. Ручки, ножки… А у нее был цирроз
печени… В печени - двадцать восемь рентген… Врожденный порок сердца…
Через четыре часа сказали, что девочка умерла… И опять, что мы ее вам не отдадим! Как это не отдадите?! Это я ее вам не отдам! Вы хотите ее забрать
для науки, а я ненавижу вашу науку! Ненавижу! Она забрала у меня сначала
его, а теперь еще хочет… Не отдам! Я похороню ее сама. Рядом с ним…
(Молчит.)
Все не те слова вам говорю… Не такие… Нельзя мне кричать после
инсульта. И плакать нельзя. Потому и слова не такие… Но скажу… Еще никто
не знает… Когда я не отдала им мою девочку… Нашу девочку… Тогда они
принесли мне деревянную коробочку: «Она - там». Я посмотрела… Ее запеленали… Она в пеленочках… И тогда я заплакала: «Положите ее у его
ног. Скажите, что это наша Наташенька».
Там, на могилке не написано: Наташа Игнатенко… Там только его имя…
Она же была без имени, без ничего… Только душа… Душу я там и похоронила…
Я прихожу к ним всегда с двумя букетами: один - ему, второй - на уголок
кладу ей. Ползаю у могилы на коленках… Всегда на коленках… (Бессвязно).
Я ее убила… Я… Она… Спасла… Моя девочка меня спасла, она приняла
весь радиоудар на себя, стала как бы приемником этого удара. Такая
маленькая. Крохотулечка. (Задыхаясь) Она спасла… Но я любила их двоих…
Разве… Разве можно убить любовью? Такой любовью… Почему это рядом?
Любовь и смерть… Вместе… Кто мне объяснит? Ползаю у могилы на коленках… (Надолго затихает).
…В Киеве мне дали квартиру. В большом доме, где теперь живут все, кто
с атомной станции. Квартира большая, двухкомнатная, о какой мы с Васей
мечтали. А я сходила в ней с ума! В каждом углу, куда ни гляну - везде он…
Начала ремонт, лишь бы не сидеть, лишь бы забыться. И так два года… Сню
сон… Мы идем с ним, а он идет босиком… «Почему ты всегда необутый?» -
«Да потому, что у меня ничего нет». Пошла в церковь… Батюшка меня научил:
«Надо купить тапочки большого размера и положить кому-нибудь в гроб.
Написать записку - что это ему». Я так и сделала… Приехала в Москву и сразу - в церковь. В Москве я к нему ближе… Он там лежит, на Митинском
кладбище… Рассказываю служителю, что так и так, мне надо тапочки передать.
Спрашивает: «А ведомо тебе, как это делать надо?» Еще раз объяснил…
Как
раз внесли отпевать дедушку старого. Я подхожу к гробу, поднимаю накидочку и кладу туда тапочки. «А записку ты написала?» - «Да, написала, но не указала,
на каком кладбище он лежит». - «Там они все в одном мире. Найдут его».
У меня никакого желания к жизни не было. Ночью стою у окна, смотрю на небо: «Васенька, что мне делать? Я не хочу без тебя жить». Днем иду мимо
детского садика, стану и стою… Глядела бы и глядела на детей… Я сходила
с ума! И стала ночью просить: «Васенька, я рожу ребенка. Я уже боюсь быть
одна. Не выдержу дальше. Васенька!!» А в другой раз так попрошу: «Васенька,
мне не надо мужчины. Лучше тебя для меня нет. Я хочу ребеночка».
Мне было двадцать пять лет…
Я нашла мужчину… Я все ему открыла. Всю правду - что у меня одна
любовь, на всю жизнь… Я все ему открыла… Мы встречались, но я никогда
его в дом к себе не звала, в дом не могла… Там - Вася…
Работала я кондитером… Леплю торт, а слезы катятся… Я не плачу, а слезы катятся… Единственное, о чем девочек просила: «Не жалейте меня.
Будете жалеть, я уйду». Я хотела быть, как все…
Принесли мне Васин орден… Красного цвета… Я смотреть на него долго
не могла… Слезы катятся…
…Родила мальчика. Андрей… Андрейка… Подруги останавливали: «Тебе
нельзя рожать», и врачи пугали: «Ваш организм не выдержит». Потом… Потом
они сказали, что он будет без ручки… Без правой ручки… Аппарат
показывал… «Ну, и что? - думала я. - Научу писать его левой ручкой». А родился нормальный… красивый мальчик… Учится уже в школе, учится на одни
пятерки. Теперь у меня есть кто-то, кем я дышу и живу. Свет в моей жизни. Он прекрасно все понимает: «Мамочка, если я уеду к бабушке, на два дня, ты дышать сможешь?» Не смогу! Боюсь на день с ним разлучиться. Мы шли по улице… И я, чувствую, падаю… Тогда меня разбил первый инсульт… Там, на улице… «Мамочка, тебе водички дать». - «Нет, ты стой возле меня. Никуда не уходи». И хватанула его за руку. Дальше не помню… Открыла глаза в больнице… Но так его хватанула, что врачи еле разжали мои пальцы. У него
рука долго была синяя. Теперь выходим из дома: «Мамочка, только не хватай
меня за руку. Я никуда от тебя не уйду». Он тоже болеет: две недели в школе,
две дома с врачом. Вот так и живем. Боимся друг за друга. А в каждом углу
Вася. Его фотографии… Ночью с ним говорю и говорю… Бывает, меня во сне
попросит: «Покажи нашего ребеночка». Мы с Андрейкой приходим… А он приводит за руку дочку… Всегда с дочкой… Играет только с ней…
Так я и живу… Живу одновременно в реальном и нереальном мире. Не знаю, где мне лучше… (Встает. Подходит к окну). Нас тут много. Целая
улица, ее так и называют - чернобыльская. Всю свою жизнь эти люди на станции
проработали. Многие до сих пор ездят туда на вахту, теперь станцию
обслуживают вахтовым методом. Никто там не живет. У них тяжелые заболевания,
инвалидности, но работу свою не бросают, боятся даже подумать о том, что
реактор остановят. Где и кому они сегодня нужны в другом месте? Часто
умирают. Умирают мгновенно. Они умирают на ходу - шел и упал, уснул и не проснулся. Нес медсестре цветы и остановилось сердце. Они умирают, но их никто по-настоящему не расспросил. О том, что мы пережили… Что видели… О смерти люди не хотят слушать. О страшном…
Но я вам рассказывала о любви… Как я любила…
«Автор: Людмила Игнатенко, жена погибшего пожарника Василия Игнатенко
Сидим с мужем вечером на лавочке около дома. выходит мужик покурить на балкон. я говорю:" Вот мужчина молодец, выходит на балкон покурить, а не в туалет." Муж :" Мож он просто ср@ть не хочет!"
Я некоторым, по-моему, не просто перешла дорогу, а прям бегала туда-сюда -))
Кто не доволен тем, что имеет, тот не был бы доволен и тем, что хотел бы иметь
Кто не обожает недостатки той, которую любит, тот не может сказать, что он в самом деле влюблен.
Мы не причиним боли никому. Кроме самих себя.
Кстати, анальгин - очень эффективное противозачаточное. Способ применения - зажать
таблетку между колен и не отпускать.
Если ваша девушка оказалась не девушкой - радуйтесь, что она оказалась
не мальчиком.
Якщо хтось тобі приречений долею - в решті-решт так воно і буде)))