Вернутся чтобы начать всё с начала?, жизнь не диск, прошлое не отформатируешь.
У наших планов есть редактор, жизнь.
Рвётся душа наружу,
Сердце тревожит грусть.
Снова тобою я брежу,
Как нам судьбу обмануть…
когда за руль сажусь сама я
в салоне гул стоит атас
у пассажиров пополняется
из слов запас
Я давно заметила, Бог суров,
За иконой прячет лицо свое,
Может, он уродлив и нездоров,
Может, он устал отвечать за все.
Он ужасно грустный, не любит крест,
На который молятся все вокруг,
Он бредет, воздев узловатый перст,
Но не выбрал, кто ему враг, кто друг.
У него нет дома, он — дом для душ.
Он всегда в пути и несет свой скарб,
Режет ноги наледь на ранах луж,
Он — заложник совести, вечный раб
Пустоты безвременья, догм, сухих,
Как шипенье лживых крамольных уст,
Что собой его искажают лик,
Он не помнит, звался ли Иисус.
Он не верит сказкам про светлый Рай,
Доверяя взору, а видит Ад,
Коим стал кровавый родимый край,
Где по чьей-то прихоти был распят
В назиданье алчущим до грехов,
Приносящих в жертву свой идеал.
Он давно не агнец, и он суров,
Потому что добрым он быть устал.
Он не держит мир под своим крылом,
Он бескрыл, и свиты крылатой нет.
Он похож на призрачный вечный дом,
Где потушен слабо мерцавший свет.
Зажигали друг во друге страсти,
Говорили нужные слова,
Но один любил всего лишь кстати,
А другой всю душу отдавал.
Друг? Знакомый? Или же приятель?
Только Богу знать это дано.
Кто-то был один из нас мечтатель,
А другому было всё равно.
По привычке ты любил всего лишь,
Потому что многих ты любил.
А когда наскучила — ты гонишь,
И угас ко мне твой прежний пыл.
Свою жизнь теряешь без оглядки:
Пьянство, песни, танцы и разврат,
И на девушек ты в платьях падкий,
И не мыслишь жизни без услад.
Двадцать, тридцать, девяносто восемь,
Скольких ты уже поцеловал?
За другой — другая, также после,
Но ни одну из них не ревновал.
А со мной всё будто по-другому,
И тебе могла я верить, как себе…
Окунувшись с головою в омут,
Погорела я в твоём огне.
А любила ли тебя я в самом деле?
Да, любила, но не так, как все.
В страстном же любовнике в постели
Я другого видела совсем.
Для тебя была предметом страсти,
Ну, а ты был Другом для меня,
Но любил меня всего лишь кстати,
Ну, а я всю душу отдала.
Я верю в тебя.
Пусть скупая дорога
не дарит удачу, а требует жертв.
Я верю в тебя, нам осталось немного
пройти, обретая свой дом и свой хлеб.
Я верю в тебя,
в твои силу и волю.
Я верю, ты можешь, ты выдержишь путь
к мечтам о волнах и синеющем море.
Я верю в тебя, нам осталось чуть-чуть.
Я верю в тебя,
в твои руки и слово.
Я верю в тебя даже падая вниз.
Упав, ты всегда поднимаешься снова,
в любой темноте ты не гасишь огни.
Я верю в тебя,
в твои мысли и дело.
Я верю в тебя, даже если никто…
Никто из людей в тебя больше не верит.
Я верю в тебя, мы с тобой заодно.
Я верю в тебя,
пусть дорога петляет,
пусть льется вода и все трубы трубят.
Я верю в тебя и поэтому знаю,
ты сделаешь всё, если верить в тебя!
Если вдруг случайно
где-то ты споткнёшься
и цистерну с жидкостью
огненной найдёшь-
ты её не трогай,
всё ж - огнеопасно,
да и совесть вместе
ты с умом пропьёшь.
Да и это тоже
не беда большая,
может так случится,
страшно говорить,
что тебя внезапно
пополам — на части,
точно как и тыкву,
может разделить.
И тогда на свете
бед не оберёшься,
будут половинки
страшные ходить-
ладно, с головою —
это нам привычно,
ну, а с частью нижней
как всем говорить?
Каждый день отпускать… Каждый день отрезать… Каждый день забывать… На коленях стоять… в зеркале отражать… умолять всё забыть… отпустить…Нет…не прощать… У гордости прощения просить… Каждый день понимать… Выть…Не верить… Больше не знать… Больше никогда не любить… и каждый день… без тебя умирать…
Скоро будет месяц май.
А за маем, так и знай —
Лето, словно мячик,
Поднимая тарарам,
По полям и городам,
По деревьям, и кустам,
По неведомым местам,
По морям поскачет!
Советский посол в Великобритании И. М. Майский вспоминал, как в августе 1940 г. ему пришлось беседовать с британским министром иностранных дел лордом Э. Галифаксом. Министр назвал тогда действия Советского Союза в балтийских странах агрессией. Майский искал аргументы. «Марксистско-ленинские формулы», понимал посол, для этого случая не годились. И тогда он рассказал лорду Галифаксу одну сибирскую притчу.
«В одной деревне проживал крестьянин по имени Иван. Он тяжело заболел, и соседи решили, что ему суждено умереть… Тогда, не дожидаясь кончины больного, один сосед взял и увел к себе его лошадь… Другой сосед взял и увел к себе его корову… Третий сосед взял и утащил у него плуг… Но случилось неожиданное: больной крестьянин выздоровел и увидал, что за время его болезни сделали соседи. Тогда он пошел к первому соседу и сказал: „Отдай мне мою лошадь“. Сосед стал ему сопротивляться. Крестьянин крепко стукнул его и забрал лошадь.
Потом крестьянин пошел ко второму cocеду и сказал: „Отдай мне мою корову“. Второй сосед, видя, что случилось с первым соседом, пошумел, поругался, но в конце концов отдал корову без драки. Потом крестьянин пошел к третьему соседу и сказал „Отдай мне мой плуг“. Третий сосед после опыта первых двух уже не рискнул даже ругаться и просто вернул плуг его прежнему владельцу»
— Так вот, лорд Галифакс, кто же, no-вашему, тут агрессор: крестьянин Иван или его соседи? — поинтересовался Майский. Галифакс долго молчал, а потом произнес: «Да, это интересная точка зрения»
Старость не беда… — главное что б душа осталась молода…
Удивляет стремление доесть всё, потому что «не в унитаз же выбрасывать». Ага, а в себя, значит, можно?
В каждой женщине есть изъяны, но не каждая женщина может их превратить в свои достоинства. Мужчина же ищет не женщину без изъянов, а женщину с достоинствами, скрывающие ее изъяны.
Ах, как мне жаль ушедших дней,
Где были радости, печали,
Но был восторг в душе моей
И дни любви не умирали.
Как пережить, как всё понять?
И можно ль всё унять страданьем?
Не должно дважды умирать,
Коль я живу ещё мечтаньем.