Солнце режет глаза головкою луковой, в столице жара и красивые девушки…
Подобно чеховскому Ваньке Жукову пишу я письмо дорогому дедушке.
Здравствуй дедушка, Зиновий Абрамович! Это внук твой, Саша, помнишь наверное?
Вот я, под лампой обычной, вольфрамовой, пишу тебе строчки неровные, нервные.
У нас все в порядке, но зерна от плевел трудно порой отличить, я не скрою.
К примеру, все то, что ценил ты и верил, в итоге хуйня.(Объявили хуйнею).
И что коммунизм это глупая сказка, и то, что буржуи вдруг стали друзьями,
И то, что все «бывшие» сняли с лиц маски, надели другие и стали князьями.
Тут все изменилось, поверишь ли, деда, в активе бабло. Тут мы все активисты.
И ты охуеешь, но знай, в День Победы, по Львову, к примеру, шагают фашисты.
Советский Союз стал неведомым мифом, с грузинами мы, не поверишь, на контрах.
Менты расплодились бациллами тифа, (они чемпионы по круглости морды).
И все «менагеры» почти в общей массе, воюют за баб, за жратву и дензнаки,
Свобода нужна, чтобы быть пидорасом, а по лесопаркам гуляют маньяки.
Детей не отпустишь одних, как когда-то, и этих детей-то никто не рожает.
И мало кто слышал о «Лунной Сонате», но Верку Сердючку, пиздец, обажают.
Хуево врачом быть, простым офицером, учителем, разве что жить на откаты.
Страна наша это incognita terra, и тот, кто родился уже виноватый.
Конечно, мы много чего проебали, с глазами навыкат и с жопою в мыле,
И, кстати, евреи опять все продали, и хоть и банально, кого-то споили.
Конечно, есть плюсы: жевачка и тачки, и пиво дешевле, чем литр лимонада,
Шмотья в магазинах, да хоть до усрачки, и за колбасою толпиться не надо.
Еще можно пить Кока-Колу и Фанту, и телик цветной в каждой засранном доме…
Но, что ж ощущаю себя виноватым? Мне кажется, этого ты бы не понял.
И тех стариков неприкаянных, нищих, спортсменов, просравшихся в Олимпиаде…
Бомжей у метро опустившихся тыщи… А так все нормально и жизнь в шоколаде.
Так трудно понять, где серьезно, где юмор, а проигрыш часто венчает победу…
Я, деда, скучаю, мне жаль, что ты умер. Но это, наверное, к лучшему, деда…
Что нужно чтобы получить звание почетная кошка? Всего лишь родится мохнатой собакой.
Хотя нет, не так, начнем с самого начала. В один не самый радостный день своей жизни, мужчина по имени Филипп Гонсалес получил травму и стал инвалидом. Сами понимаете, каково это для цветущего и полного сил мужчины — ощутить свою относительную беспомощность перед нашим, чего уж там скрывать, жестоким миром. У него была депрессия, он страдал. Пока один из его друзей не посоветовал Филиппу Гонсалесу сходить в приют и взять оттуда какую-нибудь не менее обиженную жизнью животинку, чтобы переносить тяготы жизни вместе. Вот с этим-то намерением в одно погожее утро Филипп Гонсалес и отправился в собачий приют. В приюте к нему тут же стала ластиться через прутья вольера мохнатая собака, но не понравилась она Филиппу, ни своей мохнатостью ни легкой потрепанностью жизнью. И Филипп прошел мимо. А потом вернулся, честно рассудив, что сам он выглядит не лучше. И отправился с собакой на пробную прогулку. Прогулку затянулась на долгие годы, до самой смерти собаки, которую назвали Джинни.
Нет, не только людей Господь наделяет своим предназначением, есть оно и у животных. Просто не все они, как и люди, впрочем, следуют ему решительно и беспрекословно. Предназначением Джинни было спасать кошек. Отовсюду, везде, где только можно. Она могла, изранив лапы, достать котенка из ящика с битым стеклом, могла отодрать трубу от строящегося дома и вытащить оттуда новорожденных котят, могла залезть в скользкую грязную и глубокую яму и за шкирку тащить изможденного, но все еще орущего кота.
Будем откровенны, предназначение Джинни было для Филиппа Гонсалеса не самым приятным сюрпризом, куда ему, инвалиду, толпа проблемных кошек? Ведь каждую из них нужно было вылечить, выходить, найти надежный дом. И, думаю, не раз в вечерней тишине, отдыхая от дневных хлопот и тревожно прислушиваясь не шуршит ли в темноте Джинни с новой хвостатой проблемой, Филипп Гонсалес клятвенно себе обещал слушать впредь свою интуицию и не брать то, что не понравилось с самого начала. Но… постепенно втянулся. И ему незаметно стало казаться, что инвалидность, знакомство с Джинни, все это — часть божественного плана, который привел его к новому делу всей его жизни — спасению беспомощных и наичудесшенйших существ на земле, куда как более беспомощных, чем он сам. Благородному делу. Именно благодаря ему он перестал чувствовать себя инвалидом, для них он был спасителем и героем, добрым и сильным. И, возможно, именно этот период в жизни он, как никогда, чувствовал себя полноценным человеком. А если уж быть абсолютно серьезным, то… Филипп Гонсалес прекрасно понимал, что Джинни спасает не просто кошек, а тех для которых она — единственный шанс. Ведь и ее когда-то нашли запертой в шкафу заброшенного дома вместе с щенками. Она была обезвожена, истощена, но до последнего боролась за жизнь своих малышей. Для Джинни и ее щенков тогда все закончилось благополучно, но возможно, задыхаясь в пыльном шкафу и умирая от голода и страха, она дала слово своему неведомому Богу, что если ее малыши не умрут, то всю свою собачью жизнь она будет защищать злейших врагов собачьего рода — котов. Кто знает, кто знает…
Со временем Филипп Гонсалес написал о Джинни две книги ставшие бестселлерами и пожертвовал все деньги с продажи книг на нужды бездомных животных. А Джинни… Что ж, Джинни стала единственной в истории собакой, которую, помимо прочих наград, удостоили звания — Почетная Кошка, ведь спасла она не много не мало — 900 разноцветных котов и кошек за всю свою полную любви и приключений жизнь.
Почетная кошка Достойного человека.
Лучше бы и не возвращался Павел Арсеньевич в деревню свою, ей-Богу. До Берлина шёл, на брюхе полз, думал вернусь домой, в дом с коньком на крыше в вишнёвом цвету, встретит его там Наталья, коса до пояса, платье в горох… Они ведь и пожить до войны этой не успели толком, месяц как свадьбу отыграли и на тебе, вставай страна огромная.
Встал и Павел Арсеньевич, куда деваться? Да так до самой Германии ножками, ножками… Ранен был три раза, в госпитале отваляется и назад, фрица бить, стрелять, резать…
И вот, вернулся. Ордена да медали, да толку что? Нет дома с коньком. Прямо сквозь него немецкий танк в сорок третьем проехал. Одна стена стоит. Правда вишни цветут, как ни в чем ни бывало. Наталью схоронили на деревенском погосте, вместе с дитём их не родившимся, на сносях баба-то была. Говорят размазал ее танк в кашу, так, что ни косы, ни платья в горох…
Вот. вернулся. По соседям походил, те его пожалели. Рассказали про всё. Кто чарку налил, кто две. Да только не берёт хмель Павла Арсеньевича. Поди уже бутылку выпил, а как воду глотал. Застлало горе глаза, хоть плачь.
Да только плакать не умеет Павел Арсеньевич, видимо, разучился. Сел прямо на землю у колодца, что делать дальше не понимает.
— Здравствуй, сосед!
Поднял солдат глаза, видит Марья Петрова стоит. На голове платок черный, в руках ведро с водой.
— Здравствуй, Марья, вернулся, вот…
— Вижу, Павел Арсеньевич, вижу… Уж и не знаю, что сказать, лихо мимо дома ни у кого не прошло. Я вот, тоже вдова, говорят.
— В каком таком смысле говорят?
— Да в таком, говорят, что Вася мой без вести пропал. Да только как пропал, когда он ко мне приходит. Правда пока открываться не спешит, видать причина есть. Не моего бабьего ума дело. Ну, так мне-то что? Главное, мужик рядом.
Не понял ничего Павел Арсеньевич. Но кивнул на всякий случай.
— Ты что же это, так у колодца сидеть будешь? Пошли в хату, ужином накормлю, стемнеет того и гляди.
— А хозяин-то что твой?
— А что хозяин? Придет потом, рад будет. Вы же с ним до войны этой проклятой вроде как приятелями были, аль мне помнишь?
В доме у Марьи было прибрано, полы выметены, подушки в расшитых наволочках взбиты на кровати. В красном углу икона Николая Чудотворца, а чуть поодаль фотографии Марьи. Васи, мужа ее, да товарища Сталина, вырезанный из газеты.
— Садись, что ли — кивнула Марья на стул.
Павел Арсеньевич сел. Снял с головы пилотку.
Ужинали молча. Хлеб да картошка с постным маслом.
— Выпьешь? — Марья достала с полки графин с водкой.
— Не берет меня эта зараза, чего уж переводить зря…
— Ладно, как знаешь — Марья поставила графин назад — А Васька мой не дурак выпить. Бывало перепьет горькой и давай буянить. Но я-то не дура, чай, в бане отсижусь пока он уснет, а потом к нему под бок. Он так-то добрый, просто как выпьет не в себе.
— Ясное дело. Оно такое бывает.
— Ладно, сосед, идти тебе все равно некуда. Постелю тебе в сенях. Не на улице же тебе ночевать. А завтра к председателю пойдешь, Михалыч чего-нибудь придумает. Одно дело тебе идти некуда. А окопов тут нет, слава Богу, люди в домах живут.
Проснулся Павел Арсеньевич от того, что на него кто-то навалился. Подпрыгнул, отпрянул к стене, в темноту вгляделся подслеповато:
— Эй, ты кто, чёрт тебя побери?! Отойди, пришибу!
А в ответ прикосновения мягкие и шепот:
— Что же ты. Васенька, уж и жену не признал? Чего испугался, глупый? Ну, пожалей меня, бабе без жалости никак, ну, что же ты, Васенька?
— Марья, ты что ли? Не Вася я! С ума сошла, что ли дуреха? Это же я, Павел… сосед твой…
А та только шепчет горячо «Вася, Вася» и налегает теплым телом.
А Павла Арсеньевича как парализовало. Он бабу несколько лет так близко не видел. А тут вон оно как. Запах от нее березового веника, сама мягкая, гладкая да податливая…
— Марья, да что же ты делаешь-то? А Вася как же? Вася то твой придет?
— Тихо, Васенька, тихо, ну что же ты? Обними меня крепче, обними…
Короче, не устоял Павел Арсеньевич. Не удержался.
А когда все закончилось уснул крепко.
Утром, едва петухи заорали встал, оделся и тихонько выскользнул из марьиного дома.
Попил воды из колодца, постоял немного у единственной оставшейся целой стены своего дома с коньком и ушёл из деревни по проселочной дороге.
Говорят. в городе живет. Не то на завод устроился, не то водителем на грузовик. Правда бывает, что кто-то замечает на погосте цветы на могилке, где Наталья похоронена. Вроде как кроме Павла Арсеньевича и некому ее поминать, а вроде в деревне он и не появлялся больше.
А у Марьи сын родился. Хоть она и вдова. Но люди про то не судачат, понимают. Время такое. Всякое может быть.
Графомания — низкий полет высокого самомнения.
Жизнь — это лишь миг между поцелуем матери и смерти.
Я понимаю, что XXI век на дворе. Осознаю, что космос обитаем. Но когда на одном дню мне пять человек признаются в том, что они инопланетяне, это уже даже не смешно. Ау, земляне, вы где? Вы еще здесь? Или уже все вымерли, как мамонты?
когда в дерьмо ты по самые уши вляпаешься
тогда говно тебе манной небесной покажется
или
когда в дерьмо вляпаешься главное — себя поддержать
прикинься шлангом и начинай всех подальше посылать
ещё не решил
Ложь не любят, как и правду, но многих устраивает правдоподобная ложь.
Пехотный старшина Илья Ивашин
Рождения тысяча восемьсот девяносто первого года,
Был по возрасту самым старшим средь солдатов второго взвода.
Командир капитан Николаев, сам не то, чтобы мальчик, кстати,
Угощаясь махрой на привале, обращался к Ивашину «Батя».
Что же, батя так батя, с него не убудет, старшина был не против,
Человек себе честно воюет, как его вы не назовете.
На привале курил и кашлял, у костра грел больную спину,
И потом огрызком карандашным писал письма погибшему сыну.
Так, и так, мол, претензий нету, этим летом тепло и сухо,
Жаль не видишь ты эти рассветы. Как тебе под Орлом, Андрюха?
Дома, в Вологде дремлет речка, и горит вдалеке огонёк…
Вот вернусь, сложим новую печку. Ты не бойся, не бойся, сынок…
А потом засыпал в тишине на шинели, на самом рассвете,
И казалось, что сын покойный ему даже чего-то ответил.
В сорок четвертом, в самом начале, у фашиста сдавали нервы,
Так получилось чисто случайно, в немецком окопе первым
Оказался Илья Ивашин, матерясь под пятый этаж,
С автоматом, усат и бесстрашен он ворвался в фашистский блиндаж.
-Ханде хох, суки! Руки, быстро!- заорал он, щурясь на свет,
И увидел в углу радиста. Рядового едва восемнадцати лет.
Тот в испуге почти обездвижен, на щеке то ли грязь, то ль слеза,
Лишь шептал он: «нихт шизн… нихт шизн…». И блестели от страха глаза.
На войне кому смерть, кому пруха. Не такой уж великий секрет.
Молодой совсем, как Андрюха. Белобрысый и тех же лет.
Немец плакал. Батя хмурил брови, полз от пота по лбу ручеёк.
Ты не бойся, сынок, не бойся. Прошептал и нажал на курок.
Я могу многое простить человеку, который просит прощения. Но я не прощу и самую малость тому, кто даже не попытался этого сделать.
Пусть судьба зажжет звезду над нами,
И она не гаснет в непроглядной тьме;
Пусть вперед ведет, когда казалось —
Перерыли годы путь к тебе.
Счастье не имеет расписанья;
У него свой поезд, свой вокзал.
Все проходит: боль и расставанье…
Остаются лишь слова, что ты сказал…
Сколько дней, ночей и километров
Разделяли мысли и пути!
Тот, кто столько думал о заветном
И искал — не может не найти!
Будет день… А может быть, и вечер
Спустится опять на город мой,
Чтобы подарить двум людям встречу;
Ту, что столько лет была ЗВЕЗДОЙ.
Блики разбросаны пестро
На шоколаде глины,
Смятой в форму бутыли
Гордой, пустой и длинной,
Хранящей последние капли
Бальзама из древних трав.
Если человек красава
То это надолго!
Когда-то был ты звездной пылью… теперь ты Человек. И ты гордишься славной былью, плывешь из в века в век… плодишься, суетишься, исчезаешь… Удел познать мгновение?, той вечностью что был ты сам ! что наша жизнь… прикосновение …соленный океан.
Как много сгустков одиночества
Сейчас раскидано в сети…
Им всем, поверь, безумно хочется
Кого-то близкого найти —
Того, кто не предаст намеренно,
И не обидит невзначай,
Кто приготовит, я уверена,
Как любишь ты, горячий чай,
И зная, сколько ложек сахара
В него насыпать, и при ком
Ты больше никогда б не плакала…
Мы все мечтаем о таком!