Ты в жизни многое узнал.
Тебе казалось словно всё —
Нашёл начало всех начал.
Последний факт в конспект внесён.
И вот познания венец,
Он пред тобой. Ты словно жрец
Проникший в тайну бытия
И мудрость высшая твоя
Сияет ярче всех светил.
Ты знаешь путь. Ты знаешь код.
На все вопросы есть ответ.
Весь мир уложен в переплёт
Нет больше тайн. Загадок нет…
Но как обычно, как всегда
В твой разум дикая орда
Из свежих фактов мчится вскачь.
И снова множество задач
Встаёт пред разумом твоим.
«Чай с кем попало не пьют. Чай — это личное.»
Ай, ай, ай… Чай для русского человека (особенно, туляка) это, даже, не искусство, это, уже, почти что — религия…
Папик
Ну здравствуй, Виктор свет Васильевич!
Мне на зоне разрешено одно письмо в три месяца. Я даже маме не написала. А тебя не могла не «обрадовать». Не смогла удержаться.
Это я навела ребят на твой коттедж. Рассказала, где и что спрятано. А что попались они, так мне по барабану. Дело в другом.
Помнишь, двадцать лет назад ты со студентами строил коровник в деревне Пестуны? Да не строили вы. Бухали больше. Помнишь девушку Настю? Как ты затащил ее на сеновал? Помнишь, гад, как она просила: «Не надо!»?
А через девять месяцев родилась я. Мама писала тебе. Ты послал ее на хер вместе со мною. Мы месяцами жили на одной картошке. Я, когда подросла, собирала кизяки по улицам, чтобы дом обогреть. А ты в это время собирал свои миллионы! Открывал фирмы, банки.
Твою рожу печатали и в газетах, и в журналах. Я вырезала фото и клеила на стенку. И за каждую мамину слезинку плевала в улыбающуюся харю.
Знаешь, как мне хотелось на суде крикнуть: «Папочка, за что?»
А ты, бледный и потный, с дрожащими руками, а вокруг журналюги щелкают. А потом в газетах. Но ты испугался, не пришел на суд. Адвокатов вместо себя нагнал, а жаль!
Зато сейчас я представляю, как вспотела твоя лысина, как трясутся твои поганые ручонки, читаешь это письмо.
Мама серьезно заболела, и я ее перевезла в город к хорошим врачам. А, чтобы оплачивать лечение, я пошла на панель. А знаешь, это даже интересно! Это ведь все я придумала. Сама! Мои знакомые как будто меня били, а ты, вернее, твои телохранители, меня спасли. После этого затащить тебя в постель не составило труда. Ты как был паскудником и бабником, так им и остался.
Да, папик, ты переспал с собственной дочерью. Гореть тебе в аду! Когда ты ползал по мне, хрюкая от удовольствия, я угорала про себя, представляя, что потом с тобой будет.
Но и это еще не все, дорогой.
Сходи-ка проверься на СПИД. Я заразилась от клиента и заразила тебя! Я решила, что тебе пора платить по счетам! Счет твоей ублюдочной жизни идет уже не на годы, а на месяцы, на дни. И никакие миллионы спасти тебя уже не смогут.
Прощай, папик! Мне, видимо, отсюда уже не выбраться. Жаль маму, да врачи говорят — она поправляется.
До встречи в аду!
***
Здравствуй, Лена! Я долго думал над твоим письмом. Судьба жестоко обошлась с тобой. Бедная девочка!
Дело в том, что я никогда не был в Пестунах. Более того, я не могу иметь своих детей из-за болезни, перенесенной в детстве. Может быть, поэтому у меня с женами не сложилось. Твоя мать не захотела сказать тебе правду и показала на первую попавшеюся фотографию. Ну да Бог ей судья. Я навестил ее. С ней все будет хорошо. Ты хорошо сделала, написав сначала мне. Незачем травмировать больную. Мои адвокаты уже работают по твоему досрочному освобождению. Как выйдешь из тюрьмы, приезжай ко мне. Будем вместе лечится и… И жить!
Бесследно исчезает день за днём
В мелькании событий друг за другом.
В потоке бурном судеб и времён
Несущихся по замкнутому кругу.
Мы растворяемся как сахарный песок
В стакане с очень крепким чёрным чаем.
Нас поглощает времени поток.
Все наши радости и наши все печали
Уходят навсегда в небытие.
Стирается из памяти былое.
И по сансары бесконечной колее
Мы движемся петляющей тропою.
Тропою без начала и конца
Тернистой, но безумно интересной,
По воле всемогущего творца,
Идём. А вот куда? Нам не известно.
Шагаем вдаль неведомым путём,
С небытия в туманное забвенье.
Сливаясь с вечностью по вечности идём.
Мы — путники, мы — путь и мы движенье.
ЦЕПОЧКА
О, знаки человечьих судеб —
Пунктиры, запятые, точки:
Рабы, цари, мещане, судьи
Лишь звенья пищевой цепочки.
Если вы любите, а вас нет, то отпустите.
Если вас любят, а вы -«нет», — присмотритесь! И оцените!
А если любовь взаимна, то БОРИТЕСЬ!!!
Издавна мы с вами
сказку эту знали:
Про сестру Алёнку
и глупого козлёнка.
Злое наказание
за непослушание —
Как козлячий след с водой
обернулся им бедой…
Васнецовская Алёнка
у воды со станом тонким,
Будто хочет в том пруду
утопить свою беду…
Пригорюнилась на камне.
Тёмный омут силой манит.
Лишь лазоревый цветочек
тут как тайны многоточие…
А эта милая девчушка —
не Алёнка, а Катюшка.
Счастьем личико сияет,
сказки той она не знает.
Красотой Бог Катерину
наградил — пиши картину:
Брови писаны дугой,
взгляд с хитринкой голубой.
Глаз бездонные озёра
не дадут покоя скоро
Маме, бабушке, отцу
и удал`ому молодц`у…
Дружат ангельский ребёнок
и пятнистенький козлёнок,
Оба дети — малыши,
две чистейшие души…
Что же сделать, чтоб на свете
были счастливы все дети?!
Чтоб с любовью, без опаски,
в мир смотрели эти глазки.
Чтобы взрослые ошибки
не гасили смех, улыбки.
Чтоб всем в жизни им везло,
и ДОБРО ИЗЖИЛО ЗЛО…
Чем больше денег, тем больше прав.
я вижу в вас одни пороки
и осуждающе молчу
о том что им у вас учиться
хочу
Много плетут языком обычно те, кто не может связать двух слов.
Вы помните еще ту сухость в горле,
Когда, бряцая голой силой зла,
Навстречу нам горланили и перли
И осень шагом испытаний шла?
Но правота была такой оградой,
Которой уступал любой доспех.
Все воплотила участь ленинграда.
Стеной стоял он на глазах у всех.
И вот пришло заветное мгновенье:
Он разорвал осадное кольцо.
И целый мир, столпившись в отдаленьи,
B восторге смотрит на его лицо.
Как он велик! Какой бессмертный жребий!
Как входит в цепь легенд его звено!
Все, что возможно на земле и небе,
Им вынесено и совершено.
К близким людям ходят в гости без приглашения.
Не существует настоящей тишины. Там, где кажется тихо … кричат мысли.
Мы время по часам заметили
И кверху поползли по склону.
Bот и обрыв. Мы без свидетелей
У края вражьей обороны.
Вот там она, и там, и тут она
Везде, везде, до самой кручи.
Как паутиною опутана
Вся проволкою колючей.
Он наших мыслей не подслушивал
И не заглядывал нам в душу.
Он из конюшни вниз обрушивал
Свой бешеный огонь по зуше.
Прожекторы, как ножки циркуля,
Лучом вонзались в коновязи.
Прямые поподанья фыркали
Фонтанами земли и грязи.
Но чем обстрел дымил багровее,
Тем равнодушнее к осколкам,
В спокойсти и хладнокровии
Работали мы тихомолком.
Со мною были люди смелые.
Я знал, что в проволочной чаще
Проходы нужные проделаю
Для битвы завтра предстоящей.
Вдруг одного сапера ранило.
Он отползал от вражьих линий,
Привстал, и дух от боли заняло,
И он упал в густой полыни.
Он приходил в себя урывками,
Осматривался на пригорке
И щупал место под нашивками
На почерневшей гимнастерке.
И думал: глупость, оцарапали,
И он отвалит от казани,
К жене и детям вверх к сарапулю,
И вновь и вновь терял сознанье.
Все в жизни может быть издержано,
Изведаны все положенья,
Следы любви самоотверженной
Не подлежат уничтоженью.
Хоть землю грыз от боли раненый,
Но стонами не выдал братьев,
Врожденной стойкости крестьянина
И в обмороке не утратив.
Его живым успели вынести.
Час продышал он через силу.
Хотя за речкой почва глинистей,
Там вырыли ему могилу.
Когда, убитые потерею,
К нему сошлись мы на прощанье,
Заговорила артиллерия
В две тысячи своих гортаней.
В часах задвигались колесики.
Проснулись рычаги и шкивы.
К проделанной покойным просеке
Шагнула армия прорыва.
Сраженье хлынуло в пробоину
И выкатилось на равнину,
Как входит море в край застроенный,
С разбега проломив плотину.
Пехота шла вперед маршрутами,
Как их располагал умерший.
Поздней немногими минутами
Противник дрогнул у завершья.
Он оставлял снарядов штабели,
Котлы дымящегося супа,
Все, что обозные награбили,
Палатки, ящики и трупы.
Потом дорогою завещанной
Прошло с победами все войско.
Края расширившейся трещины
У криворожья и пропойска.
Мы оттого теперь у гомеля,
Что на поляне в полнолунье
Своей души не экономили
B пластунском деле накануне.
Жить и сгорать у всех в обычае,
Но жизнь тогда лишь обессмертишь,
Когда ей к свету и величию
Своею жертвой путь прочертишь.