кусок батона съесть с вареньем
и после сидя на траве
курить и с удовлетвореньем
разглядывать на небе две
инверсионные полоски,
в которых летчитцкий привет:
«Спокойно, парень! Я — Дубровский!
Все чики-пуки. Смерти нет»
Красота меркнет без чистоты.
Правильный выбор тот, с которым потом сможешь жить…
Мы ни о чём не говорили,
Сидели рядом — ты и я —
Под первых бабочек кадриль и
Под пенье в роще соловья.
Томился мятный чай в беседке,
Что был заварен поутру.
Вишнёвый цвет, слетая с ветки,
Кружился плавно на ветру.
И старый сад, застывший в неге,
Подставив солнцу спины слив,
Стоял в цвету — белее снега,
Стоял — бездвижен, молчалив.
Покоем утренним, медовым
Мы были так с тобой пьяны,
Что не хотели даже словом
Нарушить счастье тишины.
А тишина вокруг пленяла,
Лилась без края и конца
И заполняла, заполняла
Собой усталые сердца…
Меня печалит невзаимность,
Как в дружбе, так же и в любви.
Я нужен ли? Скажи на милость…
Коль нет, за всё меня прости…
Тарас Тимошенко
Живём среди колющих, режущих
И взрывоопасных предметов,
Средь зорь упоительно брезжущих
И летних счастливых букетов,
Средь душ безнадёжно загубленных,
Средь тьмы коридоров казённых,
Средь радостей только пригубленных
И песен, с небес занесённых.
— Послушай, — друзья говорят мне на ухо. — Все
будет отлично, не падай лишь духом! — Все
будет отлично, — киваю им сухо. И падаю,
падаю, падаю духом.
Моему папе сегодня пять лет исполнилось как его нет с нами (
Особенно я люблю цитаты Раневской об интернете, соцсетях и лабутенах — хорошо, чертовка, пишет!
Играй, гармоника, играй,
Мы на земле искали рай,
И он, казалось, был немыслимо далёк.
А до него рукой подать,
Чтоб наступила благодать,
Давай-ка сядем в этот старый катерок.
А до него рукой подать,
Чтоб наступила благодать,
Давай-ка сядем в этот старый катерок.
Припев:
Левый, левый, левый берег Дона
Чайки, пляжи, плёсы у затона.
Рядом, рядом омуты и мели,
Мы до них добраться не умели.
Ну что ты смотришь, не пойму,
Скорее прыгай на корму,
Ах, катерок, ну что ж ты к берегу прирос.
Ты сам, конечно, не ахти,
Но поскорей затарахти,
И пусть концы нам бросит с пристани матрос.
Припев
Вдоль нашей юности вдвоём
Мы тихо, тихо поплывём,
На каждом спуске узнавая каждый дом.
Огни, причалы, а потом
Ростов растает за бортом,
И мы на самой дальней линии сойдём.
Молчание — золото… Промолчать с горяча — его высшая проба…
События, о которых пойдет речь, произошли зимой 1943−44 годов, когда фашисты приняли зверское решение: использовать воспитанников Полоцкого детского дома 1 как доноров. Немецким раненным солдатам нужна была кровь. Где её взять? У детей.
Первым встал на защиту мальчишек и девчонок директор детского дома Михаил Степанович Форинко.
Конечно, для оккупантов никакого значения не имели жалость, сострадание и вообще сам факт такого зверства, поэтому сразу было ясно: это не аргументы.
Зато весомым стало рассуждение: как могут больные и голодные дети дать хорошую кровь? Никак. У них в крови недостаточно витаминов или хотя бы того же железа.
К тому же в детском доме нет дров, выбиты окна, очень холодно. Дети всё время простужаются, а больные — какие же это доноры? Сначала детей следует вылечить и подкормить, а уже затем использовать. Немецкое командование согласилось с таким «логическим» решением.
Михаил Степанович предложил перевести детей и сотрудников детского дома в деревню Бельчицы, где находился сильный немецкий гарнизон. И опять-таки железная бессердечная логика сработала.
Первый, замаскированный шаг к спасению детей был сделан… А дальше началась большая, тщательная подготовка.
Детей предстояло перевести в партизанскую зону, а затем переправлять на самолёте. И вот в ночь с 18 на 19 февраля 1944 года из села вышли 154 воспитанника детского дома, 38 их воспитателей, а также члены подпольной группы «Бесстрашные» со своими семьями и партизаны отряда имени Щорса бригады имени Чапаева.
Ребятишкам было от трёх до четырнадцати лет. И все — все! — молчали, боялись даже дышать. Старшие несли младших.
У кого не было тёплой одежды — завернули в платки и одеяла. Даже трёхлетние малыши понимали смертельную опасность — и молчали… На случай, если фашисты всё поймут и отправятся в погоню, около деревни дежурили партизаны, готовые вступить в бой. А в лесу ребятишек ожидал санный поезд — тридцать подвод.
Очень помогли лётчики. В роковую ночь они, зная об операции, закружили над Бельчицами, отвлекая внимание врагов. Детишки же были предупреждены: если вдруг в небе появятся осветительные ракеты, надо немедленно садиться и не шевелиться. За время пути колонна садилась несколько раз. До глубокого партизанского тыла добрались все.
Теперь предстояло эвакуировать детей за линию фронта. Сделать это требовалось как можно быстрее, ведь немцы сразу обнаружили «пропажу».
Находиться у партизан с каждым днём становилось всё опаснее. Но на помощь пришла 3-я воздушная армия, лётчики начали вывозить детей и раненых, одновременно доставляя партизанам боеприпасы. Было выделено два самолёта, под крыльями у них приделали специальные капсулы-люльки, куда могли поместиться дополнительно нескольких человек. Плюс лётчики вылетали без штурманов — это место тоже берегли для пассажиров. Вообще, в ходе операции вывезли более пятисот человек.
Но сейчас речь пойдёт только об одном полёте, самом последнем. Он состоялся в ночь с 10 на 11 апреля 1944 года. Вёз детей гвардии лейтенант Александр Мамкин.
Ему было 28 лет. Уроженец села Крестьянское Воронежской области, выпускник Орловского финансово-экономического техникума и Балашовской школы. К моменту событий, о которых идёт речь, Мамкин был уже опытным лётчиком. За плечами — не менее семидесяти ночных вылетов в немецкий тыл. Тот рейс был для него в этой операции (она называлась «Звёздочка») не первым, а девятым. В качестве аэродрома использовалось озеро Вечелье.
Приходилось спешить ещё и потому, что лёд с каждым днём становился всё ненадёжнее. В самолёт Р-5 поместились десять ребятишек, их воспитательница Валентина Латко и двое раненных партизан. Сначала всё шло хорошо, но при подлёте к линии фронта самолёт Мамкина подбили. Линия фронта осталась позади, а Р-5 горел… Будь Мамкин на борту один, он набрал бы высоту и выпрыгнул с парашютом. Но он летел не один. И не собирался отдавать смерти мальчишек и девчонок. Не для того они, только начавшие жить, пешком ночью спасались от фашистов, чтобы разбиться. И Мамкин вёл самолёт…
Пламя добралось до кабины пилота. От температуры плавились лётные очки, прикипая к коже. Горела одежда, шлемофон, в дыму и огне было плохо видно. От ног потихоньку оставались только кости. А там, за спиной лётчика, раздавался плач. Дети боялись огня, им не хотелось погибать. И Александр Петрович вёл самолёт практически вслепую. Превозмогая адскую боль, уже, можно сказать, безногий, он по-прежнему крепко стоял между ребятишками и смертью. Мамкин нашёл площадку на берегу озера, неподалёку от советских частей. Уже прогорела перегородка, которая отделяла его от пассажиров, на некоторых начала тлеть одежда. Но смерть, взмахнув над детьми косой, так и не смогла опустить её. Мамкин не дал. Все пассажиры остались живы. Александр Петрович совершенно непостижимым образом сам смог выбраться из кабины. Он успел спросить: «Дети живы?» И услышал голос мальчика Володи Шишкова: «Товарищ лётчик, не беспокойтесь! Я открыл дверцу, все живы, выходим…» И Мамкин потерял сознание. Врачи так и не смогли объяснить, как мог управлять машиной да ещё и благополучно посадить её человек, в лицо которого вплавились очки, а от ног остались одни кости? Как смог он преодолеть боль, шок, какими усилиями удержал сознание? Похоронили героя в деревне Маклок в Смоленской области. С того дня все боевые друзья Александра Петровича, встречаясь уже под мирным небом, всегда вспоминали Сашу. Сашу, который с двух лет рос без отца и очень хорошо помнил детское горе. Сашу, который всем сердцем любил мальчишек и девчонок. Сашу, который носил фамилию Мамкин и сам, словно мать, подарил детям жизнь.
Если б не терпели — по сей день бы пели!
А сидели тихо — так разбудили Лихо!
Вьюга продувает белые палаты.
Головой кивает хуй из-под заплаты.
Клевер да березы — полевое племя.
Север да морозы — золотое стремя.
Серебро и слезы в азиатской вазе.
Потом — юродивые-князи нашей всепогодной грязи.
Босиком гуляли по алмазной жиле.
Многих постреляли. Прочих сторожили.
Траурные ленты. Бархатные шторы.
Брань, аплодисменты да сталинные шпоры.
Корчились от боли без огня и хлеба.
Вытоптали поле, засевая небо.
Хоровод приказов. Петли на осинах.
А поверх алмазов — зыбкая трясина.
Позабыв откуда, скачем кто куда.
Ставили на чудо — выпала беда.
По оврагу рыщет бедовая шайка —
Батька-топорище да мать моя нагайка.
Ставили артелью — замело метелью.
Водки на неделю — да на год похмелья.
Штопали на теле. К ребрам пришивали.
Ровно год потели да ровно час жевали.
Пососали лапу — поскрипим лаптями.
К свету — по этапу. К счастью — под плетями.
Веселей, вагоны! Пляс да перезвоны!
Кто, кто, кто услышит стоны краденой иконы?
Вдоль стены бетонной — ветерки степные.
Мы тоске зеленой — племяши родные.
Нищие гурманы, лживые сироты
Да горе-атаманы из сопливой роты.
Мертвякам припарки — как живым медали.
Только и подарков — то, что не отняли.
Нашим или вашим — липкие стаканы.
Вслед крестами машут сонные курганы.
Если вам семнадцать лет,
Если вас зовут Наташа,
То сомнений больше нет, —
Каждый бал стихия ваша!
Легкий, бальный туалет
Освежит портниха Маша,
Ослепительный букет
Вам предложит ваш предмет,
Задыхающийся Яша,
Или, если Яши нет,
То Володя или Саша…
Пенье скрипок! Розы! Свет!
Первый бал в семнадцать лет —
Это лучший бал, Наташа!
Если вам до тридцати
Не хватает только года,
Вы обязаны пойти!
В тридцать лет сама природа
Говорит душе: цвети!..
Тридцать лет есть полпути,
Силы требуют исхода,
Сердцу хочется цвести,
Сердцу меньше тридцати —
И ему нужна свобода.
Призрак осени у входа.
Все пойми — и все прости!
Крылья выросли — лети!
…Вы должны, должны пойти,
Если вам до тридцати
Не хватает только года!..
Если ж вам до сорока
Только месяц остается,
Все равно!.. Бурлит, несется
Многоводная река.
Дымны, странны облака,
Горе тем, кто обернется!
Надо жить и плыть, пока…
Надо жить, пока живется.
Сердцу мало остается.
В сердце — нежность и тоска,
Но оно сильнее бьется.
Юность смотрит свысока,
Зрелость — взглядом игрока:
Проиграешь, не вернется!
Значит, что же остается
У преддверья сорока?
Жить и жить. Пока живется…
Если ж вам за пятьдесят,
Знайте, жизни добрый Гений
Может долго длить закат,
Бодрых духом поколений!
Тяжек, сочен плод осенний.
Вечер есть пора свершений.
В седине есть аромат
Поздних, сладостных цветений
В наслоении декад —
Простота проникновений.
Пусть горит, горит закат
Все безумней, все блаженней…
Всех, кому за пятьдесят,
Я зову на Бал Весенний!..
Нет мудрее и прекрасней
Средства от тревог,
Чем ночная песня шин.
Длинной-длинной серой ниткой
Стоптанных дорог
Штопаем ранения души.
Припев:
Не верь разлукам, старина, их круг
Лишь сон, ей-богу.
Придут другие времена, мой друг,
Ты верь в дорогу.
Нет дороге окончанья,
Есть зато ее итог,
Дороги трудны, но хуже без дорог.
Будто чья-то сигарета,
Стоп-сигнал в ночах —
Кто-то тоже держит путь.
Незнакомец, незнакомка,
Здравствуй и прощай,
Можно только фарами мигнуть.
Припев.
То повиснет над мотором
Ранняя звезда,
То на стекла брызнет дождь.
За спиною остаются
Два твоих следа,
Значит, не напрасно ты живешь.
Припев.
В два конца идет дорога,
Но себе не лги:
Нам в обратный путь нельзя.
Слава богу, мой дружище,
Есть у нас враги,
Значит есть, наверно, и друзья.