29 мая актеру легендарному советскому и российскому исполнилось бы 65 лет.
Об Александре Абдулове еще при жизни говорили разное. Мол, и характер у него невыносимый, и в запои впадает часто, и живет не по средствам, и работать с ним тяжело. Но при этом практически никто и никогда не ставил под сомнение его талант актера и какое-то почти мистическое воздействие его личности на противоположный пол. Абдулова почти всю жизнь называли секс-символом, сердцеедом, бабником.
Актер в какой-то момент перестал даже пытаться сорвать с себя эти ярлыки. Женщины его боготворили, любили и многое ему прощали. А сам Александр Гаврилович никогда не скрывал, что общение с прекрасным полом дает ему вдохновение и жизненную энергию. Количество женщин в своей жизни Абдулов вряд ли бы мог вспомнить при всем желании. Но были и те, кто оставили в его биографии незабываемые следы.
Первая любовь, первая попытка покончить с собой
В школе в Абдулова были влюблены почти все девчонки в классе. Сами назначали ему свидания, приглашали в кино. А он влюбился в одноклассницу по имени Наташа. Ему тогда было 14. Школьная влюбленность оказалась взаимной. Как это бывает в подростковом возрасте, пара была уверена, что у них любовь на всю жизнь. В это поверили даже друзья и родственники Александра и Натальи. Их отношения длились несколько лет, и, казалось, дело уже идет к свадьбе. Абдулов к тому моменту учился на первом курсе ГИТИСа, Наташа жила в родной Фергане. Однажды Александр приехал к ней и стал уговаривать отправиться с ним в Москву, поскольку отношения на расстоянии для него невыносимы. Наталья категорически отказалась. Ее отказ и стал причиной разрыва отношений. Абдулов переживал, но ничего поделать не мог. А вскоре его школьная любовь вышла замуж и уехала в Волгоград.
Будущий актер также недолго горевал после разрыва. В Москве он познакомился со студенткой мединститута Татьяной. Дело было на дискотеке. Он пригласил ее потанцевать, она согласилась. Обменялись телефонами, и завертелось. Абдулов влюбился без оглядки. Он бесконечно прогуливал занятия, а Татьяна исправно «рисовала» ему справки о болезни. Так продолжалось до тех пор, пока в деканате института не заметили, что все справки Абдулова проштампованы печатями роддома. Разразился жуткий скандал. На комсомольском собрании даже поставили вопрос об отчислении Александра из института, но в итоге на первый раз решили простить. Сразу после собрания Абдулов помчался к своей возлюбленной и застал ее с другим. Он был настолько поражен и раздавлен, что вернувшись в общежитие, пытался покончить с собой. Тогда Абудулова спас однокурсник, который вернулся раньше обычного и, почуяв неладное, выбил дверь в комнату «общаги».
Любовь против КГБ
После этого случая Александр старался держать свои чувства под контролем. И больше не бросаться в омут любви с головой. Но сердцу не прикажешь. Его следующей возлюбленной стала американка по имени Карен, которую он звал просто Катя. Их бурный роман уже близился к свадьбе, когда Абдулова вызвали в КГБ и потребовали добывать через его избранницу всю нужную им информацию. Ситуация была тупиковой. Чтобы не ломать жизнь ни себе, ни Карен, Александр предложил разорвать отношения. А Катю вскоре объявили агентом иностранной разведки и выслали из СССР.
Александр Абдулов и Ирина Алферова
Со своей будущей супругой актрисой Ириной Алферовой Абдулов познакомился, когда уже работал в театре Ленком. Они прожили вместе почти 17 лет. Пара Абдулова и Алферовой считалась образцовой. Влюбленные, верные, счастливые, красивые, талантливые. Но в реальности все оказалось не все так гладко. После выхода скандальной книги журналистки Дарьи Асламовой, в которой она во всех подробностях рассказала о своих отношениях с Абдуловым в то время, как он был женат, Александр и Ирина расстались. Этот разрыв оказался болезненным для обоих супругов. Абдулов пытался найти себя в новых отношениях. Сначала это была балерина Галина Лобанова. После журналистка Лариса Штейнман. Были и другие женщины, о которых актер предпочитал умалчивать.
Последней же любовью Абдулова стала Юлия Мешина — девушка моложе Александра Гавриловича на 22 года. Они долго скрывали свои отношения. Актер представлял всем свою возлюбленную как племянницу. Но когда стало ясно, что дело идет к свадьбе, а Юля ждет ребенка, влюбленным пришлось рассказать окружающим правду. Мало кто верил, что Абдулов вновь решится пойти в ЗАГС. Своей единственной женой он всегда называл Ирину Алферову.
Но жизнь не стоит на месте. Вскоре Александр и Юля поженились. Правда, их семейное счастье продлилось не долго. В 2008 году Александра Абдулова не стало…
Иной раз хочется подойти к человеку и скинуть лапшу с ушей. Так не даютЪ !
Согласитесь, друзья, что иногда нам снится откровенная ахинея.
И, проснувшись, мы поражаемся чудовищности и масштабу всего того идиотизма, который мы видели ночью. Иной раз, после таких снов полдня ходишь, как чумной, и никак не можешь прийти в себя.
Вот и мне этой ночью приснился такой сон.
Вчера вечером я решил откупорить подаренную мне на День рождения бутылку дешёвого шотландского виски. Не скажу, что я выпил много, хотя виски я очень люблю. И пусть вкус у вискаря оказался какой-то странный, но мне быстро похорошело, и я принял горизонтальное положение.
Уснул я быстро. И приснилось мне, друзья, что гуляю я по славному городу Эдинбургу, столице Шотландии. Красота, скажу я вам, необыкновенная! Старинные улицы, величественные здания, башни со шпилями… От всего этого захватывало дух!
Но тут я увидел толпу людей, которые шли достаточно большой колонной. Странные это были люди. Они шли и громко орали по-гэльски.
Гэльский язык, конечно, не английский, и на нём в Соединённом королевстве говорят не так уж и много людей, но это, всё-таки, язык шотландцев, и я ничуть не удивился тому, что толпа орала на гэльском. Удивляло то, что я всё понимал. Хотя, что удивительного, это же сон, и в нём возможно всё. В реальной жизни я и в английском-то не силён, а уж по-гэльски я вообще не знаю ни одного слова. Но во сне всё было чётко: толпа орала по-гэльски, я понимал, что толпа орёт по-гэльски, и я понимал каждое слово, как будто толпа орала на русском.
Мужчины, коих было подавляющее большинство в толпе, шли исключительно в национальной одежде — килтах, эдаких клетчатых юбках. Лица их были разрисованы под цвет национального флага, то есть были полностью синими и перечёркнутые белым крестом. Ветер периодически задирал килты вверх, и я с ужасом заметил, что их пятые точки, а также их мужские достоинства были расписаны в той же цветовой гамме.
Женщины не отставали от мужчин. Их лица были раскрашены в те же цвета. Некоторые шли с обнажённой грудью, и каждая грудь была раскрашена синим цветом и перечёркнута белым крестом.
— Вот дела! Может, сегодня какой национальный праздник, а я и не знаю! — подумал я, и пошёл вслед за процессией.
Тем временем, толпа заводила сама себя. Мужчины с волынками и барабанами играли всё громче и громче, остальные же стали кричать «кричалки».
Первая «кричалка» состояла из двух слов. Первое слово состояло из четырёх букв. Это было слово «Лиза». Второе слово означало женский половой орган, но кричалось в его нецензурной интерпретации. Повторюсь, что я всё понимал, как будто всё кричалось по-русски. А по-русски второе слово состояло из пяти букв.
Прокричав несколько раз эту пару слов, толпа перешла на другие «кричалки».
Впереди толпы шёл особо инициативный шотландец с мегафоном и подзадоривал массы. На нём был только килт. Всё его тело было раскрашено в синий цвет, и если бы не белые кресты на спине, груди, руках и ногах, то его бы легко можно было спутать с аватаром.
— Шотландия превыше всего! — орал в мегафон особо инициативный шотландец.
Толпа тут же подхватывала эту «кричалку» и хор голосов разносил её неприятным эхом по улочкам Эдинбурга.
— Англичанина на сук! — орал аватар, и людская масса вторила ему, заливаясь в диком групповом экстазе.
По ходу действия, толпа вышла на площадь и стала прыгать. Прыгали все, но не очень синхронно. Поэтому издали толпа напоминала волну.
Волна закричала новую «кричалку»: «Кто не скачет, тот англичанин!»
Надо сказать, что проходящие мимо люди, большинство из которых были местными жителями, достаточно вяло взирали на эту громкую процессию.
— Скажите, а вы шотландец? — спросил я первого проходящего мимо меня молодого парня.
— Да, я коренной эдинбуржец — спокойно ответил тот.
— А почему вы тогда не скачете, вы же шотландец?
— Потому что я умный — невозмутимо ответил парень.
— А все эти люди кто, по-вашему?
На этот вопрос парень ответил мне, не моргнув глазом, двумя короткими словами. Первым словом было слово «дебилы», а второе слово так же состояло из пяти букв, как и в случае с «кричалкой» про Лизу. Только в первом случае речь шла о женском половом органе, а в случае парня это слово означало всю женщину, которая весьма легкомысленно распоряжалась этим самым органом.
Парень вздохнул, посмотрел на меня удручённым взглядом и пошёл дальше.
А толпа, тем временем, буйствовала по полной.
Несколько ловких молодых людей забрались на памятник основателю классической школы политической экономии Адаму Смиту, и каким-то чудом нацепили на него килт. Потом они стали его красить, и через несколько минут один из основоположников экономической теории как науки, почти не отличался от аватара.
В какой-то момент мне показалось, что даже взгляд у памятника изменился.
— Где-то совсем недавно я уже видел этот взгляд. — подумал я, и вспомнил взгляд того молодого парня. У Адама Смита теперь был точно такой же взгляд. И мысли, видимо, те же.
Помимо Смита, подобной участи не избежали и другие памятники города. Некоторые из них толпа просто свалила, подогнав спецтехнику, а памятник Шерлоку Холмсу теперь мог тоже похвастаться клетчатым килтом и синим загаром.
— Простите! — поинтересовался я у одного из демонстрантов. — А что, мистер Холмс тоже был шотландцем?
— А ты не знал? — изумлённо «тыкнул» мне демонстрант, мужчина лет пятидесяти с синим лицом и белыми крестами на обеих щеках. Выглядел он очень экстравагантно. Его голова была увенчала медным конусом от самогонного аппарата, из верхушки которого, как большая кудряшка, свисал медный змеевик.
— Шотландцы, вообще, самая древняя нация на Земле! — продолжал демонстрант. — А собака Баскервилей — это шотландский колли! Учи историю, школота! И вообще, не вздумай больше со мной заговаривать на английском! Говори на гэльском! Это самый древний язык мира! — с превосходством в голосе добавил демонстрант, и стал кидать камни в окна какого-то английского банка.
Следует отметить, что центр города довольно быстро был превращён демонстрантами в руины, уцелевшие здания были покрашены в синий цвет, а на окнах были нарисованы белые кресты.
— Как во время войны! — заметил я уже по-гэльски всё тому же демонстранту, который в поисках очередного камня пытался расковырять мощёную мостовую.
- Это точно! Мы, шотландцы, самые великие воины! Мы развалили и уничтожили Советский Союз, разгромив Сталина в сорок пятом. И теперь весь покорённый русский флот ходит под нашим флагом, только цветом наоборот, синий крест на белом фоне. Учи историю, школота! — с невероятным пафосом повторил демонстрант, сидя на мостовой и ловко орудуя монтировкой.
— Дурь какая-то! — подумал я, но возражать ему не стал даже по-гэльски.
Недалеко от толпы демонстрантов стоял полицейский, и с кислой миной наблюдал за происходящим.
— Прошу прощения, господин полисмен! — обратился я к нему. — Почему вы не арестуете этих людей? Они же вандалы! Они же разрушат весь город и, не дай бог, всю страну!
— Нельзя… — вяло ответил полисмен, медленно жуя жвачку.
— Но почему?! Ведь это же форменное безобразие!
— Безформенное! — сострил полисмен и безразлично посмотрел на меня своими мутными глазами. — Форму они себе ещё успеют пошить… Нельзя и всё.
— Господи, но почему же нельзя?! — возмутился я.
— Молодой человек, это же Европа! Европейские ценности, толерантность и всё такое…
Дослушать его я не успел. Кто-то из толпы кинул в полисмена достаточно крупный камень, но попал не в полисмена, а аккурат мне по голове…
Я зажмурился от боли и… проснулся.
Было шесть утра. Скоро уже вставать на работу.
— Фууух… — шумно выдохнул я, присев на кровати и потирая ушибленную во сне голову. — Приснится же… Морок какой-то! На дворе весна тринадцатого года! Двадцать первый век! Что за бред мне снился? Подобное, в принципе, не может произойти ни в одной стране мира!
Пройдя на кухню, я включил свет, и сел за стол.
— Похоже, вискарь левый… — умозаключил я, рассматривая стоящую на столе початую бутылку. Разлили его где-нибудь на Малой Арнаутской, набодяжили со спиртом какой-нибудь химии, вот меня и перекосило!
Другого объяснения своим абсурдным сновидениям я не нашёл.
***
По дороге на работу я решил:
— Сегодня вечером выпью за ужином простой горилки. Уж после чего, а после неё мне, наверняка, приснится что-нибудь очень хорошее…
По легенде, Элизабет Сиддал, с которой Джон Эверетт Милле писал тонущую Офелию, вскоре после завершения полотна скончалась. И хотя риск воспаления легких был вполне реален — девушка часами позировала, лежа в ванне, — к счастью, модель осталась жива, правда, не очень здорова. Для прерафаэлитов, стремившихся к предельному натурализму и писавших только с натуры, страдания натурщиков (их роли исполняли в основном друзья и родственники) были обычным делом. В целом как и страдания зрителей, совершенно растерявшихся при виде нового искусства, взбудоражившего Викторианскую Англию в 1850-х годах.
Сюжет
Из шекспировского «Гамлета» Милле не нашел сцены лучше, чем гибель Офелии. Сошедшая с ума девушка, не дождавшаяся любви принца и потерявшая отца, сплела венок и предала себя воле волн. Искаженное лицо, сведенные судорогой руки, растрепавшиеся волосы и разметавшиеся цветы — таков образ агонии.
Несколько дней Милле писал по частям пейзаж, выбрав место у реки Хогсмилл, в графстве Суррей. При этом неизвестно, был ли художник точен в часах. По всей видимости, он писал в течение нескольких дней каждый раз в разное время суток, а затем «склеивал» этюды в мастерской.
Вот как Милле описывал свои впечатления от пленэров: «В течение одиннадцати часов я сижу в костюме под зонтиком, отбрасывающим тень размером не больше, чем полпенни, с детской кружечкой для питья… Мне угрожает, с одной стороны, предписание предстать перед магистратом за вторжение на поля и повреждение посевов, с другой — вторжение на поле быка, когда будет собран урожай. Мне угрожает ветер, который может снести меня в воду и познакомить с впечатлениями тонувшей Офелии, а также возможность (впрочем, маловероятная) полного исчезновения по вине прожорливых мух. Мое несчастье усугубляют два лебедя, упорно разглядывающие меня как раз с того места, которое я хочу рисовать, истребляя по ходу дела всю водную растительность, до которой они только могут дотянуться».
Для Офелии позировала 19-летняя Элизабет Сиддал, для которой было специально куплено старинное расшитое платье. Девушка терпеливо лежала в ванне, которую подогревали лампами. Есть история, что однажды одна из ламп перегорела, Элизабет замерзла и заболела туберкулезом. Однако есть версия, что Сиддал болела и до позирования. Как бы то ни было, Милле пришлось оплатить лечение.
Каждый цветок в венке Офелии не только выписан так, что ботаник не придерется, но еще и наделен средневековым символизмом. (Правда, тут надо оговориться, что в Викторианской Англии уже мало кто помнил эту «цветочную азбуку»). Так, лютики — символ неблагодарности, инфантилизма; ива — отвергнутой любви; крапива — боли; маргаритки — невинности; розы — любви и красоты; фиалки и незабудки — верности; адонис — горя.
Контекст
Джон Эверетт Милле был одним из основателей братства прерафаэлитов. Объединенные этим красивым словом авторы — причем не только живописцы, но также поэты, архитекторы, издатели
Восстав против Королевской академии художеств, определявшей лицо британского искусства, они выступали против условности «образцовых» произведений. По их мнению, искусство должно было способствовать возрождению духовности в человеке, нравственной чистоты и религиозности, не скованной обрядностью. Видимо поэтому они вольно трактовали евангельские сюжеты, отступая от принятых композиционных и колористических канонов. Правда, зрителям не все было понятно. Например, почему привычный им Иисус вдруг превратился в «рыжеволосого еврейского паренька, как написала критика о картине «Христос в родительском доме».
В качестве тем прерафаэлиты предпочитали сюжеты со скрытой драмой. Особенно о неразделенной или отвергнутой любви. Обращаясь к историческим сюжетам, прерафаэлиты старались быть максимально точны в изображении костюмов. Конечно, они не проводили дни напролет в архивах, но, например, во время путешествий в Италию копировали фрески, с которых потом брали материал для своих полотен.
Старые мастера, которым поклонялось братство, не знали того, что в XIX веке было само собой разумеющимся в живописи: перспектива, свето-теневая лепка лица, пропорции тела. И прерафаэлитам, желавшим смотреть на мир, как это делали художники до Возрождения, надо было все это забыть. Однако, конечно, эта была абсолютная утопия.
Прерафаэлиты выбирали в качестве моделей друзей или родственников. На их картинах нет вымышленных или случайных лиц. Настаивали они и на необходимости писать только с натуры. Пейзажи требовали от живописцев выносливости. Шутка ли, сидеть или стоять часами под палящим солнцем, дождем или ветром?! Вероятно, поэтому пейзаж довольно быстро был оставлен.
Критика писала, что декларируя следование правде и приверженность простоте природы, прерафаэлиты на самом деле «рабски имитируют художественную неумелость». Несмотря на это, братству удалось сформировать новый стиль жизни и новый тип женской красоты.
Просуществовали прерафаэлиты недолго. Вскоре после признания публикой братство распалось, и ни одна попытка воссоединения не увенчалась успехом.
Судьба автора
Милле был гением — в Королевскую академию художеств его приняли в 11 лет, и это при том, что уроки рисования он начал брать лишь за два года до того. Проведя восемь лет как прилежный живописец, в 1848 году на одной из выставок Милле познакомился с Холманом Хантом и Данте Габриэлем Россетти. Именно им принадлежит идея организации братства прерафаэлитов.
Поначалу критика — и, как следствие, отсутствие заказчиков — не беспокоила Милле. Все изменилось после женитьбы на Эффи Грей. Кстати, Милле увел ее у Джона Рескина. История эта достойна мелодрамы. После 5 лет брак Грей и Рескина так и не был консумирован. Это, а также супружеская неверность Эффи, стало причиной развода и последующей женитьбы с Милле.
Новобрачным нужно было на что-то жить, и тогда Милле начал писать быстро и продаваемо. Это означало отречение от идеалов прерафаэлитов, что вполне неплохо окупалось примерно по 30 тыс. фунтов в год. На портретах и пейзажах Милле заработал не только состояние, но и титул баронета, а затем и пост президента Королевской академии художеств.
Как много мудрости в словах,
Что древнюю печаль развеют.
Они её в душе лелеют
И прячут в молодых сердцах.
И пусть её огонь горит
Сквозь мириады неурядиц,
В круженьи жизненных сумятиц
Мы не почувствуем обид.
Но всё ж, как светоч сквозь года,
Её несут стремленья муки…
И горечь роковой разлуки
С ней остаётся навсегда.
Copyright: Светлана Абрамова 66, 2018
Свидетельство о публикации 118051101348
Что слышу в имени твоём?
Мелодию аккордов звонких,
Что исполняли мы вдвоём
Переплетеньем пальцев тонких.
И эту музыку души,
Звучащую без передышки.
Нам говорившую — Спеши!
Ведь счастья не бывает слишком!
И этот трепет нежных струн,
Несущих ветер вдохновенья —
Летящий, как коней табун
К невозвратимости мгновенья!
Copyright: Светлана Абрамова 66, 2018
Свидетельство о публикации 118051902149
Отцвела черёмуха,
Плачет клён крылатками.
Ну, а ты без промаха —
В сердце — не украдкою
Бьёшь — не ошибаешься.
Смотришь — что получится.
В жизни так случается…
Что же теперь мучиться.
Что ж теперь печалиться,
Горевать по прошлому.
Пусть в душе останется
Память по хорошему.
Нечего уж делать там
Где метёт метелица…
Хорошо, что больше нам
Не придётся встретиться.
Copyright: Светлана Абрамова 66, 2017
Свидетельство о публикации 117072204092
И снова, как прежде, при встрече с тобою
Под ливнем надежды, что счастьем накроет,
В мечты унесёт, закружИт в звездопаде,
И вновь нас спасёт (в это верить лишь надо)
Тот ливень хрустальный, чрез время летящий,
Как путник печальный, сквозь годы смотрящий
На нас, что весной улыбались друг другу
Под старой сосной, наклонившейся к югу,
На то, как с тобою мы счастливы были,
Прекрасной порою безумно любили…
Но время ушло, только память осталась,
Да сердца тепло нам с тобою досталось.
Copyright: Светлана Абрамова 66, 2018
Свидетельство о публикации 118052605793
Из жалости чувства становятся нежнее.
Порнографией можно назвать всё, что угодно.
На дне осадок тишины,
Бродячий пёс прилёг у дома,
Скамья и в лужах свет луны,
Как дух заблудшего фантома.
Мелькают тени… Фонари
Горят неоновым соблазном.
Берёза старый клён корит
Заразно колющим сарказмом.
И в моём сердце кипяток,
Как дважды два мне всё знакомо,
Вот твой подъезд, глазок, звонок…
Душа наполнилась истомой.
Ждала. Я знаю, ты ждала…
Открылась дверь. Объятье, слёзы.
И за окном луна зажгла
Поярче пламенные звёзды.
Я — Ваш инстинкт, а Вы — моя природа
Сигаретный дым, луна,
Звёзд молчание и лужи.
Мысли стонут от вина —
Нужен я или не нужен?
Глаз твоих сиянье-ночь,
Красота, как дар от Бога.
Не зовёшь, не гонишь прочь,
Мы застыли у порога.
Между нами кипяток
Слов, что лечат наши раны:
Прошлого пустой глоток,
Боль и вечные обманы.
Сигаретный дым, рассвет,
Унисон сердец, желанье.
На губах горячий след
От взаимного признанья.
Неба чёрная вуаль,
Звёзд предательские блики,
В серой комнате печаль,
Плачут ангельские лики.
В коридоре гаснет свет,
Пустота грызёт до боли.
И летит, взвывая вслед,
Ветер, потерявший волю.
Каждый только за себя,
Не моё, так значит чуждо.
В серой комнате скорбят,
Никому я стал не нужным.
Ни молитв, ни слов — Прости…
Ни попыток встать с коленей.
В серой комнате грустит
Бог в прискорбном настроенье.
Как же в жизни всё просто —
Любовь — есть, либо, нет…
И остался на сердце,
Как от бритвы, тот след…
Много минуло весен,
Много зим пронеслось,
Только, эхом, отчаянья,
Снова, отозвалось…
Как же в жизни всё просто,
Нет любви — есть печаль,
И курлычит журавлик,
Что зовёт меня в даль…
Предлагает с печалью
Высоко вознестись,
Чтоб однажды, вернувшись,
От любви той, спастись…
Не нужны изумруды,
Не нужны жемчуга,
Пусть, спокойствия, мимо,
Протекает река.
Без отрады, блаженства,
Мне, уж, не обрести,
Мне бы только любовь мою
Попытаться спасти…
Пусть коварна и зла, порой,
Не ропщу о судьбе,
Только, даже, на зло врагам,
Я верна, лишь, тебе…
И черед за тобой, терерь —
Всё мужчине решать
Все свершится, у нас, как во сне,
Иль, как выстрел: «Не разрешать!»