С радостью, всё обретённое оставляем детям, к несчастью с приобретёнными недругами.
Лучше полтора часа объезжать автомобильную пробку, чем битый час в ней торчать.
Для одних мы адвокаты, для других-жестокие судьи.
Как угадать еврея в Интернете? Шутит, сволочь!
Аптека.
— Есть ли у вас что-нибудь отхаркивающее, недорогое?
— Портрет кремлядского лунтика подойдет?
— Замечательно! А для вызывания рвоты есть что-нибудь?
— Могу предложить портреты чубайса и грефа, а для реального эффекта эти оба в обнимку, целующиеся в засос.
Может, поздно, может, слишком рано,
И о чём не думал много лет,
Походить я стал на Дон-Жуана,
Как заправский ветреный поэт.
Что случилось? Что со мною сталось?
Каждый день я у других колен.
Каждый день к себе теряю жалость,
Не смиряясь с горечью измен.
Я всегда хотел, чтоб сердце меньше
Билось в чувствах нежных и простых,
Что ж ищу в очах я этих женщин —
Легкодумных, лживых и пустых?
Удержи меня, моё презренье,
Я всегда отмечен был тобой.
На душе холодное кипенье
И сирени шелест голубой.
На душе — лимонный свет заката,
И всё то же слышно сквозь туман, —
За свободу в чувствах есть расплата,
Принимай же вызов, Дон-Жуан!
И, спокойно вызов принимая,
Вижу я, что мне одно и то ж —
Чтить метель за синий цветень мая,
Звать любовью чувственную дрожь.
Так случилось, так со мною сталось,
И с того у многих я колен,
Чтобы вечно счастье улыбалось,
Не смиряясь с горечью измен.
Чтобы найти именно своё — иногда, надо попробовать всё
Не просто переубедиться
и мнение своё сменить —
придётся нехотя смириться,
а старое конечно же «убить».
Гриша, маленький, пухлый мальчик, родившийся два года и восемь месяцев тому назад, гуляет с нянькой по бульвару. На нем длинный ватный бурнусик, шарф, большая шапка с мохнатой пуговкой и теплые калоши. Ему душно и жарко, а тут еще разгулявшееся апрельское солнце бьет прямо в глаза и щиплет веки.
Вся его неуклюжая, робко, неуверенно шагающая фигура выражает крайнее недоумение.
До сих пор Гриша знал один только четырехугольный мир, где в одном углу стоит его кровать, в другом — нянькин сундук, в третьем — стул, а в четвертом — горит лампадка. Если взглянуть под кровать, то увидишь куклу с отломанной рукой и барабан, а за нянькиным сундуком очень много разных вещей: катушки от ниток, бумажки, коробка без крышки и сломанный паяц. В этом мире, кроме няни и Гриши, часто бывают мама и кошка. Мама похожа на куклу, а кошка на папину шубу, только у шубы нет глаз и хвоста. Из мира, который называется детской, дверь ведет в пространство, где обедают и пьют чай. Тут стоит Гришин стул на высоких ножках и висят часы, существующие для того только, чтобы махать маятником и звонить. Из столовой можно пройти в комнату, где стоят красные кресла. Тут на ковре темнеет пятно, за которое Грише до сих пор грозят пальцами. За этой комнатой есть еще другая, куда не пускают и где мелькает папа — личность в высшей степени загадочная! Няня и мама понятны: они одевают Гришу, кормят и укладывают его спать, но для чего существует папа — неизвестно. Еще есть другая загадочная личность — это тетя, которая подарила Грише барабан. Она то появляется, то исчезает. Куда она исчезает? Гриша не раз заглядывал под кровать, за сундук и под диван, но там ее не было…
В этом же новом мире, где солнце режет глаза, столько пап, мам и теть, что не знаешь, к кому и подбежать. Но страннее и нелепее всего — лошади. Гриша глядит на их двигающиеся ноги и ничего не может понять: Глядит на няньку, чтобы та разрешила его недоумение, но та молчит.
Вдруг он слышит страшный топот… По бульвару, мерно шагая, двигается прямо на него толпа солдат с красными лицами и с банными вениками под мышкой. Гриша весь холодеет от ужаса и глядит вопросительно на няньку: не опасно ли? Но нянька не бежит и не плачет, значит, не опасно. Гриша провожает глазами солдат и сам начинает шагать им в такт.
Через бульвар перебегают две большие кошки с длинными мордами, с высунутыми языками и с задранными вверх хвостами. Гриша думает, что и ему тоже нужно бежать, и бежит за кошками.
— Стой! — кричит ему нянька, грубо хватая его за плечи. — Куда ты? Нешто тебе велено шалить?
Вот какая-то няня сидит и держит маленькое корыто с апельсинами. Гриша проходит мимо нее и молча берет себе один апельсин.
— Это ты зачем же? — кричит его спутница, хлопая его по руке и вырывая апельсин. — Дурак!
Теперь Гриша с удовольствием бы поднял стеклышко, которое валяется под ногами и сверкает, как лампадка, но он боится, что его опять ударят по руке.
— Мое вам почтение! — слышит вдруг Гриша почти над самым ухом чей-то громкий, густой голос и видит высокого человека со светлыми пуговицами.
К великому его удовольствию, этот человек подает няньке руку, останавливается с ней и начинает разговаривать. Блеск солнца, шум экипажей, лошади, светлые пуговицы, всё это так поразительно ново и не страшно, что душа Гриши наполняется чувством наслаждения и он начинает хохотать.
— Пойдем! Пойдем! — кричит он человеку со светлыми пуговицами, дергая его за фалду.
— Куда пойдем? — спрашивает человек.
— Пойдем! — настаивает Гриша.
Ему хочется сказать, что недурно бы также прихватить с собой папу, маму и кошку, но язык говорит совсем не то, что нужно.
Немного погодя нянька сворачивает с бульвара и вводит Гришу в большой двор, где есть еще снег. И человек со светлыми пуговицами тоже идет за ними. Минуют старательно снеговые глыбы и лужи, потом по грязной, темной лестнице входят в комнату. Тут много дыма, пахнет жарким и какая-то женщина стоит около печки и жарит котлеты. Кухарка и нянька целуются и вместе с человеком садятся на скамью и начинают говорить тихо. Грише, окутанному, становится невыносимо жарко и душно.
«Отчего бы это?» — думает он, оглядываясь.
Видит он темный потолок, ухват с двумя рогами, печку, которая глядит большим, черным дуплом…
— Ма-а-ма! — тянет он.
— Ну, ну, ну! — кричит нянька. — Подождешь! Кухарка ставит на стол бутылку, три рюмки и пирог. Две женщины и человек со светлыми пуговицами чокаются и пьют по нескольку раз, и человек обнимает то няньку, то кухарку. И потом все трое начинают тихо петь.
Гриша тянется к пирогу, и ему дают кусочек. Он ест и глядит, как пьет нянька… Ему тоже хочется выпить.
— Дай! Няня, дай! — просит он.
Кухарка дает ему отхлебнуть из своей рюмки. Он таращит глаза, морщится, кашляет и долго потом машет руками, а кухарка глядит на него и смеется.
Вернувшись домой, Гриша начинает рассказывать маме, стенам и кровати, где он был и что видел. Говорит он не столько языком, сколько лицом и руками. Показывает он, как блестит солнце, как бегают лошади, как глядит страшная печь и как пьет кухарка…
Вечером он никак не может уснуть. Солдаты с вениками, большие кошки, лошади, стеклышко, корыто с апельсинами, светлые пуговицы, — всё это собралось в кучу и давит его мозг. Он ворочается с боку на бок, болтает и в конце концов, не вынося своего возбуждения, начинает плакать.
— А у тебя жар! — говорит мама, касаясь ладонью его лба. — Отчего бы это могло случиться?
— Печка! — плачет Гриша. — Пошла отсюда, печка!
— Вероятно, покушал лишнее… — решает мама.
И Гриша, распираемый впечатлениями новой, только что изведанной жизни, получает от мамы ложку касторки.
О, Киевград, ты Отчий дом Руси!
С тебя Россия начиналась.
Теперь к Руси твой дух невыносим,
В тебе вдруг нация взыгралась…
Не мало лет прошло с тех пор,
Когда ты, Киев, был державой…
Теперь от «москалей» поднял забор,
Возвысил у себя ты «сектор правый».
Поднял ты руку на людей своих,
Лишь только, что они не знают «мова»!
Забыл ты предков, подвиг их —
В истории лежит ведь вся основа!
Но не надолго будешь мучить…
Народ за правдою пойдет!
Пример тот есть в фашистской туче:
Ведь месть народа — разобьет!
Не понимаешь, славный Киев,
Враг твой с другой же стороны!
И революции везде большие
Оранжево в миру отточены!
Ты не иди за Вашингтоном слепо,
И за Брюсселем не гонись напрасно,
На Рижский шаг ты посмотри нелепый —
Открой глаза, и, станет ясно!
«Великий укр» и зверь «москаль» —
Где ты набрался фраз нелепых?!
О, Киевград, не смотришь вдаль…
Майдана строишь ты вертепы!
7 июня 2016 года.
Мы жили тихо в голубятне
С моей голубушкой сестрой.
Мальчишка рыжий был хозяин,
Нас полетать пускал порой.
Летали мирно над Донецком,
И возвращались мы домой,
И от рогатки злой соседской
В простор вонзались голубой.
И, вот в один весенний день,
Еще в тени снег не растаял,
Мальчишка белых голубей
Пустил… И след его растаял.
Растаял в грохоте и дыме,
Растаял в ужасе стрельбы.
Взорвались вдруг дома жилые —
Упали все под звук пальбы.
Теперь мы мечемся по кругу,
Где голубятня, где наш дом?
В крови лежит наш мальчик с другом,
Я вижу смерть в дыму густом!
Вдруг слышу глас я соколиный:
- Летите, братцы, на Восток!
Но, вдруг сестры комок перинный
Сорвался с кровью на песок.
Вниз ринулся за ней, но поздно —
Упала под колёса БТР.
Всё засвистело очень грозно,
От свиста содрогнулась твердь.
- Лети, лети, что есть сил мочи, —
Мне сокол сверху вопиёт,
- Успеем долететь до ночи,
Там, за Ростовом мир нас ждёт!
Не белые уж крылья стали…
- Где Ты же Господи, Творец,
Ведь голубь олицетворяем
С Твоим же Духом, Наш Отец?!
Зачем же люди стали злые?
Себя же губят, заодно и нас.
Зачем мы, братья, все меньшие —
Кровь проливаем так за вас?
И, вот лечу я на Восток,
Машу, что в крыльях есть все силы.
Я прилечу, я сяду на плечо,
К тому, в чьём сердце нет насилья!
10 июля 2015 года.
Коль хвалят враги,
но ругают свои,
себе уж не лги —
ты шпион по крови.
Душа, талант… Поэзия… Ты бы видел ее глаза. В них все мои стихи уже написаны. Настоящие и грядущие. Все, до последнего слова, понимаешь? И я сам чертовски мало значу. Я — всего лишь рука, держащая кисть и выводящая черные рисунки строк на ее плечах, груди, спине, бедрах. Она для меня — белый лист с контуром будущей поэмы, гениальный черновик, с которого я, как двоечник, списываю ответы рифм. Конечно, что-то я писал и раньше, но писал плохо, писал так, что было стыдно за написанное. А потом появилась она и научила. Нет, не писать. Жить. Любить. Чувствовать. Думать. Искать и находить. Стремиться. Побеждать. Меняться. Видеть и слышать мир вокруг. И уже потом — воплощать жизнь в словах. Ее ли жизнь, мою ли, чью-либо еще — не важно. А теперь, если присмотреться внимательно, в каждой моей строчке сквозит едва уловимая тень с запахом сирени и озона. Это тень ее руки. И тень эта ширится, растет, проявляясь во всем, закрывая собой все. Я сам чертовски мало значу, но ты бы видел ее глаза…
Минутой мы молчанья вспомним
Аджимушкайский вечный подвиг;
Фашисты в миг тот тупиковый
Загнали полк в каменоломню…
Не день, не два они стояли,
Из-под земли держали бой,
И камни омывали в кровь,
И газом Вермахта дышали…
Лизали с жажды воду с камня,
А из сапог варили суп,
Осоку мятую из ступ,
Без соли в воду добавляя…
Друзей погибших в лабиринтах,
В завалах хоронили под камнями,
Секундой жили, а не днями,
Пока бои шли на фронтах!
И сколько немцы не травили…
Из тысяч — вышли единицы,
Держа оружие в деснице,
Напор врагов предотвратили;
Что раздражило гордость немца,
Та твердость духа на Руси…
И, кто ущерб ей сможет нанести,
Тому потом не отвертеться…
Так вспомним Крым, войны эпоху,
Морской пехотный батальон,
Что в шахты боем вовлечен,
Который выстоял премного…
_______________
Героев много, всех не вспомнить,
Но помнить мы должны всегда —
Когда над Родиной беда,
Богатыри дают напомнить…
Богатыри — народ весь русский,
Врагу Россию не сдадут!
До смерти кровь они прольют,
Дорогу сотворят столь узкой;
Чтоб все ряды, умы сомкнуть,
Врагу все не дадут уснуть,
Пока есть у него желание,
Пустить Россию на попрание!
Веками сложен русский дух,
Врагов разбить и в прах, и в пух…
Поэтому — историю учите,
Везде всех русских не гнобите!
22 июня 2017 года.
в норвежских тюрьмах все сурово
коль провинился не серчай
отправят в карцер где не ловит
вайфай