Айфон-8 узнает владельца по лицу и, если лицо не знакомое, сразу блокирует все данные. На практике это приведет к тому, что половина нашей страны по понедельникам с самого утра останется без связи :)))))
Нужно быть немного врачом в воспитании ребёнка, чтобы понимать здоровое поведение и поведение по определению не правильное.
Помните фильм «Ко мне, Мухтар»? Его история началась с того, что на Мосфильм явился мужик с собакой и предложил снять фильм по написаному им сценарию. Мужик приехал для этого откуда-то из Сибири. Сценарий оказался исключительно слабым, но пес действительно был отдрессирован просто изумительно. Видно, в планах Мосфильма оказалась дырка, так как мужика с собакой пока отправили обратно в Сибирь, а сценарий отдали на переделку профессионалам. Месяца через четыре собаку вместе с хозяином снова вызвали в Москву и приступили к съемкам.
Главного героя — милиционера играл Юрий Никулин. Понятно, что пес его никак не воспринимал, поэтому во время съемок хозяин собаки стоял за кадром и подавал команды типа: «Иди к Юре», «Отдай Юре», «Найди Юру»
И вот съемки закончились, Никулин провожает их на вокзале обратно в Сибирь и с гордостью говорит хозяину собаки:
— А твой пес полюбил меня больше, чем тебя!
— С чего ты так решил?
— Так он каждое утро приходил именно ко мне и требовал, чтобы я его вывел.
— Ну правильно. Он сначала приходил ко мне, а мне вставать не хотелось. Я и говорил: «Иди к Юре».
Иногда начинают мучить предчувствия. И это бесит. Ведь я предчувствиям ничего плохого не делал.
Ответ покажется советскому читателю неожиданным: в 1919 году. Именно в незабываемом 1919 году, когда с четвертушкой хлеба на день оборванные красноармейцы шли на смерть за власть Советов, между руководителями партии и правительства были распределены дачи. Произошло это, как невозмутимо сообщает Светлана Аллилуева, «когда после революции, в 1919 году, появилась у них возможность воспользоваться брошенными под Москвой в изобилии дачами и усадьбами». Заметим: воспользовались, не чтобы создать приюты для детей рабочих и крестьян, погибших на войне за власть Советов, или санатории для инвалидов этой войны. Воспользовались для себя.
Вот как выглядела начиная с 1919 года, по описанию С. Аллилуевой, подмосковная дача А. И. Микояна: «…в доме — мраморные статуи, вывезенные в свое время из Италии; на стенах — старинные французские гобелены; в окнах нижних комнат — разноцветные витражи. Парк, сад, теннисная площадка, оранжерея, парники, конюшня…». На этой даче «даже зимой всегда была свежая зелень из собственной оранжереи».
В призывавших пролетариат к самопожертвованию советских газетах того времени тщетно искать сообщение о том, что его вожди обзавелись столь уютными дачками. Советские люди и до сих пор не подозревают, что с благоговением показываемая экскурсантам дача Ленина в Горках была отнюдь не исключением, сделанным для тяжело больного Ильича (да он в 1918 году и не был болен), а лишь одной из правительственных дач эпохи гражданской войны.
В 20-е годы, когда вожди социалистической революции еще ходили в косоворотках и — правда, все более неуклюже — изображали из себя пролетариев, они уже жили вместе со своими семьями, как аристократы-помещики. Словно из тургеневского «Дворянского гнезда» доносятся до нас сладостные воспоминания Светланы Аллилуевой:
«Наша же усадьба без конца преобразовывалась. Отец немедленно расчистил лес вокруг дома, половину его вырубил, — образовались просеки; стало светлее, теплее и суше. Лес убирали, за ним следили, сгребали весной сухой лист. Перед домом была чудесная, прозрачная, вся сияющая белизной, молоденькая березовая роща, где мы, дети, собирали всегда грибы. Неподалеку устроили пасеку, и рядом с ней две полянки засевали каждое лето гречихой, для меда. Участки, оставленные вокруг соснового леса — стройного, сухого, — тоже тщательно чистились; там росла земляника, черника, и воздух был какой-то особенно свежий, душистый…
Большие участки были засажены фруктовыми деревьями, посадили в изобилии клубнику, малину, смородину. В отдалении от дома отгородили сетками небольшую полянку с кустарником и развели там фазанов, цесарок, индюшек; в небольшом бассейне плавали утки. Все это возникло не сразу, а постепенно расцветало и разрасталось, и мы, дети, росли, по существу, в условиях маленькой помещичьей усадьбы с ее деревенским бытом — косьбой сена, собиранием грибов и ягод, со свежим ежегодным „своим“ медом, „своими“ соленьями и маринадами, „своей“ птицей».
Это было в то время, когда поселившиеся на дачах вожди гневно клеймили как «мелкособственнические инстинкты» стремление простого человека держать пару кур.
Уже явственно заметный у Ленина подход с одной — суровой и требовательной — меркой к народу и совсем с другой — к себе и своим близким — был с готовностью перенят ленинскими диадохами. Да, тогда они еще не надели мундиров генералиссимуса или изысканных брежневско-горбачевских костюмов; Сталин еще ходил в солдатской шинели, Бухарин, по описанию С. Аллилуевой, шлепал по их даче «в сандалиях, в толстовке, в холщовых летних брюках». Но это был уже маскарад. Вожди рекламировали суровый метод чекиста Макаренко для воспитания детей из народа. А в их дворянских гнездах росли уже холеные аристократические дети с гувернантками-иностранками и преданными пушкинскими нянями. Это хорошо описано у С. Аллилуевой. Так было не только в центре: дочь заместителя Берия, генерал-полковника Сумбатова-Топуридзе — утонченная Нелли, выросшая на правительственной даче под Баку, рассказывала мне, как гувернантки обучали ее иностранным языкам, музыке, бальным и театрально поставленным кавказским танцам.
Однако и эта жизнь 1920−1930-х годов шла, по оценке С. Аллилуевой, «нормально и скромно». Подлинная роскошь в жизни верхушки класса номенклатуры началась потом. После 1932 года, сообщает С. Аллилуева, «начали строить еще несколько дач специально для отца. Мама моя не успела вкусить позднейшей роскоши из неограниченных казенных средств».
Вот именно — из казенных средств. Уже тогда, как и сейчас, роскошная жизнь номенклатурной верхушки не связана с ее и без того непомерно высокими окладами. Как-то в 1930-х годах на Красной площади с умилением поведали, что после демонстрации на Красной площади отстал от своих родителей маленький мальчик, и Сталин спустился к нему с Мавзолея и хотел дать рубль на проезд домой, долго рылся в карманах шинели, но так рубля и не нашел. Цель публикации была, конечно, показать советским людям, что не только у них, но и у самого Сталина нет ни гроша в кармане. В этом смысле рассказик был ложью: Светлана Аллилуева вспоминает о пачках денег, доставлявшихся ежемесячно Сталину, о том, что ящики его письменного стола на «Ближней даче» «были заполнены запечатанными пакетами с деньгами». Но сама история правдоподобна. Сталину действительно не было нужды носить в кармане деньги. «Денег он сам не тратил, — пишет С. Аллилуева, — их некуда и не на что было ему тратить. Весь его быт, дачи, дома, прислуга, питание, одежда — все это оплачивалось государством». «К его столу везли рыбу из специальных прудов, фазанов и барашков — из специальных питомников, грузинское вино специального розлива, свежие фрукты доставлялись с юга самолетом» — и ни за что он не платил ни копейки. Всеми денежными делами ведало в этом случае специальное управление МГБ СССР. Суммы были огромные: даже начальник охраны Сталина генерал госбезопасности Н.С.Власик «распоряжался миллионами от его имени».
С.Аллилуева рассказывает о заведенном порядке: «…все в доме было поставлено на казенный государственный счет. Сразу же колоссально вырос сам штат обслуживающего персонала или „обслуги“ (как его называли, в отличие от прежней, „буржуазной“, прислуги). Появились на каждой даче коменданты, штат охраны (со своим особым начальником), два повара, чтобы сменяли один другого и работали ежедневно, двойной штат подавальщиц, уборщиц — тоже для смены. Все эти люди набирались специальным отделом кадров — естественно, по условиям, какие ставил этот отдел, — и, попав в „обслугу“, становились „сотрудниками“ МГБ (тогда еще ГПУ)…» «Казенный „штат обслуги“ разрастался вширь с невероятной интенсивностью. Это происходило совсем не только в одном нашем доме, но во всех домах членов правительства, во всяком случае членов Политбюро».
В домах и на дачах всех руководителей партии и правительства «система была везде одинаковая: полная зависимость от казенных средств и государственных служащих».
Не были забыты и начальственные дети. Вот как жил сын Сталина — Василий, по описанию его сестры Светланы:
«Жил он в своей огромной казенной даче, где развел колоссальное хозяйство, псарню, конюшню… Ему все давали, все разрешали… ему давали ордена, погоны, автомобили, лошадей».
Материальные блага сыплются на верхушку класса номенклатуры столь щедро и бессчетно, что до неприличия богатеет и обслуживающий персонал. При этом речь идет даже не о таких приближенных лицах, как описываемая С. Аллилуевой «молоденькая курносая Валечка» — Валентина Васильевна Истомина, последняя любовница Сталина, жившая с ним до самой его смерти на «Ближней даче» в амплуа экономки; наживались (и наживаются сейчас) вся многочисленная челядь и охрана госдач. А о высших офицерах этой охраны С. Аллилуева пишет: «У этих было одно лишь стремление — побольше хапануть себе, прижившись у теплого местечка. Все они понастроили себе дач, завели машины за казенный счет».
Жили они, по словам С. Аллилуевой, «не хуже министров», и как исключение она называет коменданта одной из сталинских дач, который по своей удивительной скромности до уровня министра не дотянул, так что лишь «член-корреспондент Академии наук мог бы позавидовать его квартире и даче».
Поясним, что члены-корреспонденты Академии наук СССР относятся — вместе с академиками — к самой привилегированной группе советской интеллигенции.
Вот здесь и выясняется, что не совсем прав был приближенный номенклатурщик, сравнивший по жизненному уровню верхушку класса номенклатуры с американскими миллиардерами. Не сыплется на миллиардера столько материальных благ, чтобы верхние чины их охраны жили, как министры США.
Да и какой миллиардер, не говоря уж о президенте США или другой страны Запада, может позволить себе роскошь иметь в разных пунктах страны столько резиденций, сколько завел Сталин и «которых с годами становилось все больше и больше…»?
Правые отличаются от виноватых вызывающе заносчивой невиновностью.
Ни к чему мольбы и ссоры,
коль любовь на волоске.
Молча туфелькой узоры
Ты рисуешь на песке.
Ты меня совсем не слышишь
или слышишь не меня.
Вдруг, как взвоет кот на крыше
тоже брошенный как я.
Отец нещадно сёк ленивца Павиана,
Придя из должности ворчливый и смурной:
— Когда ж твой ум полюбит труд исправный?!
Но с красным задом, непокорный мыслил он:
«Нет, мне претит таблица умноженья.
Снискаю большего, надеюсь, уваженья,
Коль по вхождении во зрелые лета,
Презрев сколь папеньки несносна мне пята,
Понтовый титул слямзить я сумею».
Греховной воли ропот душу грел,
Когда два года в классе просидел.
Час мести пробил! Граф де Павиани
Влепился на Парнас — мечта сбылась.
Ленив, спесив, но с биркою сейчас.
Мораль: «Не путай сутенёрские понты
С природной честью. В „Табеле о рангах“
Лазейки не найдёшь себе, увы —
Там люди долга, а не павиашки».
глаза покрасневшие. пьяные. и безумные.
немного косые. но это такой пустяк.
мы были такими красивыми. ночи — бурными.
и дикая музыка с танцами на углях.
мы были живыми, как море в плену истерики,
как камни собою ласкающий водопад.
тонули в подсоленном мареве крымской зелени
и пили схороненный временем виноград.
мы были похожи на ведьму, шамана, странника,
наполненный сотней уродов бродячий цирк.
и голос срывали под песню «я снова маленький»,
и грели в ладонях своих абсолютный спирт.
мы были счастливыми, зная, что это временно,
что утром нам будет болезненно даже встать.
ловили в сознании мутном кусочки берега,
и месяц на глади волны, и свою кровать.
мы были немного безумны. немного молоды.
мы были немного отличны от всех других.
и всё без стыда, без неловкостей или повода.
и лето запомнит нас, пламенных и живых.
доверие сегодня спросом не особо пользуется, но в цене растет!
Постель остыла и простыла
Дождя разводы на стекле.
И осень холодом застыла
На бледно-белой простыне.
Мне слабо верится в прогнозы,
Что потеплеет во дворе.
Дым над трубою на морозы
И пес забился в конуре.
И я калачиком свернулся
И с головой под одеяло,
Мир без тебя перевернулся
И холоднее в доме стало.
Марусь, подружка, ты меня прости
(Тебе я благодарна, спору нету —
Мужчинку сложно путного найти),
Ждала вчера с семи до десяти
Я твоего знакомого поэта.
Нет, ты права — мужчина, хоть куда
(Хоть был нетрезв, упал всего два раза!),
Слегка в борще усы и борода…
(Марусь, согласна, это ерунда,
Он вовсе не похож на дикобраза).
Да-да, Маруся, он весьма умён
(Одних пословиц два десятка знает!),
С порога мне представился: «Семён!
За опоздаж, хозяюшка, пардон —
Счастливые часов не покупают!»
Прошёл к столу (жаль, руки не помыл…
Ой, ты права, ведь главное не в этом!)
Сказал: «Чегой-то суп у вас остыл!»,
Потом в компот селёдку уронил
И опрокинул миску с винегретом.
Изрёк: «Семь раз налей, один отпей!» —
Бутылки водки словно не бывало!
(Мол, не гнушался сам Хэмингуэй,
Чем выше градус — телу веселей!),
И рукавом смахнул аж два бокала!..
* * *
…Потом свои стихи читал с надрывом
(Марусь, я не в претензии, нет-нет!),
Романсы пел (немножечко фальшиво)
И всё твердил, что, мол, поэт без пива
В России, извините, не поэт…
Сморкался в галстук, ел руками шпроты
И вилкой ковырялся в бороде,
Бубнил, что зайцы дохнут от работы,
И что кругом сплошные идиоты,
И что таланту места нет нигде.
Всплакнул: «Вулкан любви потух навечно!»
И, опрокинув стул, рванул ко мне,
Кричал: «Мадам, не будьте бессердечны!»
(Марусь, ну, тут я сдрейфила, конечно,
И стукнула поэта по спине
Половником — слегка, без фанатизма),
Но взвыл он, словно раненый бизон:
«Погиб поэт, став жертвой феминизма!»
Назвал меня козой и старой клизмой
И обещал письмо послать в ООН!..
* * *
Марусь, подружка, ты меня прости,
Не думай, я ценю твою заботу,
Всю ночь и утро, аж до десяти
Я утешала (Господи, прости!)
Обиженного мною идиота.
Потом дала немножко на такси
(Пустого ж не отправишь — некрасиво),
Он, шаркнув ножкой, буркнул: «гран мерси!»
И быстренько на выход потрусил,
Заняв («до четверга!») на кружку пива…
Слово сегодня слишком легковесно, как плевок себе на ботинки, не подкреплено пониманием сути вещей.
Я гляжу на вас, тоскую
не ко мне ведь вы явились.
Вас красивую такую
сделать поздно умудрились.
Для кого вас создавали
или вышло всё случайно?
Может ваше появленье
запланировано тайно?
Столько множество вопросов
и ни одного ответа…
Только в метеопрогнозах
очень жарким будет лето.
Сегодня целые тома о женщинах написаны.
Женщина — это тюрьма, домашняя зависимость.
Женщина — это полет, паренье, вдохновение
и окрыляет и зовет и бьет без сожаления.
Жестокости ее границ, твердят, предела нет.
Да, только женщин доброта, спасает мир от бед.
Она опора в дни невзгод. Изменчива, как счастье.
Она и мертвого спасет. Подонка двинет к власти.
Она предатель. Верный друг. Изменница. И всё же
она меняет мир вокруг и нас меняет тоже.