Любовь — не грех, а состояние души и сердца, заставляющее парить.
Я в жизни шел своим путем,
Никто меня не мог понять,
Когда трудились все гуртом
Я мог в тенёчке полежать.
Я тратил дни и тратил годы,
Бессмысленность моя жила,
И вот я снова часть природы,
И подомною, 2Х1.2…
Есть женщины, с которыми хочется быть мужчиной. Носить на руках, держать зонтик над тонкой кожей, дышать переливчатой жилкой на нежной шее, восхищать, восхищаться. Пальцами гладить, пусть мысленно, там, где на людях не гладят, и плевать на приличность. Охватывать, захватывать. Дарить цветы, потому что это ведь просто нормально: дарить цветы тем, кому хочется их подарить. Наливать, угощать, кормить, закармливать даже: такая худенькая. Или такая бледная. Или не худенькая и не бледная, но вот есть в ней что-то такое, что требует фразы «бедная моя девочка». Человек, умеющий вовремя, с правильной интонацией сказать «бедная моя девочка» — король и Бог. Это единственная фраза, которую необходимо всерьёз выучить тем, кто собрался любить тех женщин, с которыми хочется быть мужчиной.
И по возможности я хотел бы больше с человечеством дела не иметь вообще никогда.
Что за мрачная погода,
Дождик льёт, как из ведра.
Ничего мне не охота,
Очень грустная пора.
Выйду я, найду галоши.
Зонтик, защити меня.
Я устал от тяжкой ноши,
Среди дней не вижу дня.
Будни, будни, что за будни,
Дни такие, что б.у.
Я тону в дырявом судне,
Проклинаю я судьбу.
Но кто покинет явь помойной ямы ради снов?
Есть такие вещи в жизни, постигая которые, сталкиваясь с ними, понимаешь — и после этого очень трудно продолжать жить, оставаться — или становиться — человеком. К подобному состоянию, видимо, относится большинство деятельных людей, которые идут в «солдаты удачи», в наемники, в альпинисты, в наркоманы, творческие люди вообще. Четвертое и последнее состояние — огненное, это уже смерть. Или святость.
Стоит признать, и мне приходилось кусать локти. Потому что нехрен толкаться в часы пик!
Слышу ночью напев гармониста,
О пороках упертых людей,
Полюбил эгоист эгоистку,
На закате карьеры своей.
Ах, вы вредные, жгучие очи,
Эгоиста в стога завели…
Эгоист, только маленький очень,
Вскоре вылез из этой любви!
Один мужчина так плотно поселился в моей голове, что пришлось выставить ему счёт за коммунальные платежи и вывоз мусора.
В детстве я прятала выпавший зуб под подушку, чтобы зубная фея принесла мне монетку. Теперь, чтобы зубы не выпадали, монетку фее приходится носить мне.
Каждый живой, каждый настоящий — вселенски, безобразно одинок. Только косоротая чернь бывает «вместе»
скажешь букву и целое слово допишет молва,
исходя из придуманных ей же законов и знаков.
мы не сходим с ума — здесь не любят сошедших с ума,
потому что хорош только тот, кто всегда одинаков.
Как же одинакова наша одиноковость:
Ты тихонько плакала, мне негромко ёкалось.
Даже пастернаково шторы нам не вторили.
Раньше были ласковы, а теперь повздорили.
Спряталась мелодия серая бемольная,
Как весны пародия, в северном безмолвии.
Вновь сковала холодом долгая привязанность,
Или стало поводом, что про всё досказано?
Стен немых растерянность сжалась недоверчиво,
И постель застеленно жалилась до вечера…
Ночь скрестила зуммеры наших взглядов ласковых.
До чего ж безумны мы. Как же одинаковы…
Любовь — слепа, молва — подслеповата.
Портье уставший пьет холодный чай.
Его уста сковавшую печать
С лихвою компенсирует оплата.
Опрятен и весьма немногословен
Хранитель тайн и запасных ключей
От пылкой страстью выжженных ночей,
Любитель капли виски и покоя
В объятьях размышлений философских,
Фиксирующий вымысел имен,
Он посвящен во все и отчужден
Барьером зачарованной конторки.
Никто не видел, где он прячет днями
Свой высохший от древности скелет,
Возможно, не выносит солнца свет,
Довольствуясь комфортными гробами
Из филиала ритуальной службы
Неподалеку в доме за углом,
С хозяином которой век знаком
И водит подозрительную дружбу.