В прошлом — встретились.
В настоящем — живём.
В будущем — не расстанемся
Это судьба.
Быть вдвоём
А моё утро начинается с мужчины.
— Моя ты полуночница, открой-ка глазки…
Работа ждёт и новые вершины
А ты опять, поди, всю ночь летала в сказках.
Вставать так не охота… Улыбаюсь.
— Ну, как всегда! На интересном месте разбудил…
Уже встаю, а ты кровать заправишь?
— Ещё чего, последняя же ты!
Как хорошо, когда он утром рядом.
Меня разбудит, будто в школу соберёт.
— Ты по квартире голышом не шастай.
Заварит «Лисму», приготовит бутерброд.
И я как по приказу поднимаюсь.
— Ты мой хороший… Я тебя люблю.
Родные плечи обнимаю, провожаю.
И из окна рукой ему машу.
А моё утро начинается с мужчины…
С моей любимой, сердцу,
половины.
/а моё утро начинается с тебя…
с любого
солнечного, пасмурного дня
Разговоры ведут… Эти двое. как будто рядом.
За стеклом. за маскитной сеткой. бетонной стеной.
Разговоры ведут. когда в город пришла тишина.
Когда ночь, настоятельно требует, — Всем отбой!
Ну, а им невтерпёж. Интернет — не расстояние.
Разговоры ведут. Да, и пусть ведут! было б желание.
И заснули мосты. и дворы, и дома, перекрёстки.
И шоссе в никуда. Слишком поздно. уже, слишком поздно.
Разговоры ведут. Фонари тратуарам вскрывают вены.
Слышно всё. В этом городе тонкие. слишком тонкие стены.
Город делает вид, что не слышит ни шепот. ни смех.
Засыпает… Пусть любят друг друга. любить не грех.
С каждым шепотом тише. Будто эхо. всё чаще и чаще
Разговоры ведут эти двое, когда город спит.
Город с памяти стёр всё своё. всё вчерашнее.
а у них —
настоящее.
и уснул.
слава богу.
аминь.
Знаете, когда мы становимся для людей разочарованием? Когда перестаём давать себя обманывать. Когда мы больше не позволяем дурить нам голову, нас называют злыми и неблагодарными. Ещё бы! Человек старался, а всё напрасно. А мы бы и рады видеть все в розовом цвете, вот только очки наши очень больно разбились стёклами внутрь…
Раньше я думала, что любовь — это, прежде всего, желание быть вместе. А потом я поняла, что можно очень любить человека, но уже не хотеть быть с ним. Когда ты чувствуешь, что эта любовь лишь опустошает тебя, когда понимаешь, что радости эти отношения уже не приносят, когда ты, сделав тысячу шагов навстречу, снова и снова видишь повернутую к тебе спину, включается внутренний механизм самосохранения. Ты закрываешься, собираешь волю в кулак и уходишь. Уходишь, чтобы дать возможность жизни наполнить тебя всевозможными маленькими и большими радостными событиями. Ты уходишь, чтобы снова научится улыбаться.
Сон — это дар богов.
Сон — это бесплатный, легальный и беспохмельный наркотик.
Жизнь — это сон, сон — это жизнь.
Ложиться спать следует пораньше, пока ещё не захотелось есть.
Надумала полюбопытствовать о своих достижениях здесь на ЖМ. За три года моего творческого эксперимента опубликовала 648 жемчужин, 4036 мои комментарии кого-то вдохновили, кого-то возбудили, кого-то разозлили возмутили, кто-то остался равнодушным, пройдя мимо. Моя позиция неизменная.
В избранном постоянный ориентир творческой мысли, умные мысли выдающихся личностей. Стараюсь не хуже. Мой рейтинг стабильно за двести, заслужила перламутровую жемчужину с переливчатой окраской, с загадочно многообразным отражение цвета в зависимости от света и взгляда.
Довольна собой, молодец, с вдохновением что-то улучшить, продолжение следует
Что нас не убивает, делает нас мертвее.
Их посадили на разные ряды.
Они оба — сильно в возрасте, но он — сдал сильнее, чем она.
Видно, что он очень плох. Очень слаб.
Дышит так тяжело…
Пока ждали посадки, он сидел на подоконнике, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Она терла ему виски.
Катюшка бегала около них, смеялась и хулиганила. Распластав ладошки на стекле, кричала:
— Мотлиииии, самолёёёт!!!
И они оба слушали ее смех как музыку.
— Вам девочка моя не мешает? — спросила я вежливо.
Дочка у меня громкая, а люди пожилые, может, им тишина нужна.
— Нет. Я бы слушал детский смех всегда… — сказал он.
На его морщинистой руке был след от катетера. Точнее заклеееный пластырем катетер, который уже нашел вену и давно в ней живет.
Рука вся была исколота, вены вздуты старостью. Он явно много лечился.
— Сейчас уже мне ничего не мешает…- вздохнул он и прикрыл глаза.
— Он живет назло. Пережил все прогнозы врачей…- шепнула мне она. — Но устал бороться. Хватит, говорит. Боролся я для тебя. Долго. А теперь я для себя поживу. Без борьбы и лекарств. Сколько смогу. И вот летим на море. Без обратного билета. Сколько Бог даст. Он у меня родился там, на Балтике. Где сосны. И море. И уйти хочет там. В сосны. И в море…
Она рассказывает это без надрыва. Просто история. Как программа новостей по телевидению.
— Вам не страшно? — тоже шепотом спрашиваю я.
Я имею ввиду… Она поняла, что я имею ввиду.
— Деточка, в нашем возрасте смерти ждать не страшно. Ее ждешь, как флюрографии. Как что-то будничное. Это тебе страшно, у тебя вон дети, страшно не увидеть, как они вырастут. Как выйдут замуж. А мы уже все видели. Мне страшно, как я одна буду. Без него. Мы больше 60 лет живем в четыре руки…
— А почему одна? А дети?
— У нас сын и дочь. Взрослые. У них свои четыре руки. Старший сам уже дедушка. Мы все уже посмотрели в этой жизни, понимаешь? Даже правнуков. Я надеюсь, что я тоже не долго тут задержусь…
— Не говорите так!
— Почему? Почему? Я же хочу уйти не потому, что не люблю жизнь, а потому что мне одной, без него, она … ну, пресна. Не нужна. Я его не могу удержать. Но могу просить Бога, чтобы забрал меня скорее, следом за ним. Я просто не умею жить одна. А учиться не хочу. Я сделала тут, на Земле, все, что могла. Я только с ним — живу. А без него — выживаю. Или доживаю. А я не хочу доживать.
— А внуки? А дети? Вы же им нужны!
— Им нужно знать, что они не первые в очереди туда, — она кивает на небо. В небе летит самолет, и мы обе провожаем его взглядом. — Глубокая старость, даже в полном сознании, это обуза, как ни крути… Твое тело будто не твое больше. Жить надо для детей и внуков, пока ходишь. А когда ходить начинаешь под себя, тут уже пора…
— Вы еще шутите…
— Стараюсь. Юмор означает, что я еще не выжила из ума. В нашем возрасте юмор — это бесценно…
Я не знаю, что сказать. И совершенно не к месту говорю:
— Я тоже не могу без Балтики долго. Я выросла тут.
— Да. Это самое строгое и самое понимающее море. Мы на всех были. Я понимаю его выбор именно Балтики.
Я к таким историям очень трепетно отношусь. Я их… слышу. Я о них… думаю.
Мне немного хочется плакать, но дочка хохочет, никак не угомонится, и я отвлекаюсь на нее и забываю про слезы.
Объявили посадку. Все встали в очередь.
Пожилую пару пропустили в самом начале.
В самолете они сидели на разных рядах. Так получилось. Они не умеют заранее регистрироваться он-лайн. И их места рандомно разбросало по салону.
Она просила стюардессу поменять, я видела. Поясняла: он плох, и слаб…
И стюардесса что-то пыталась сделать, просила поменяться, но все летят семьями, и не получились эти пятнашки.
Когда мы взлетели и командир судна разрешил отстегнуть ремни, Она резко встала и подошла к Нему. И весь полет стояла рядом. Как в автобусе. Держала его за руку.
Потому что это еще два часа вместе.
Очень высоко. Совсем рядом с Богом.
Наверное, прямо сейчас стоит попросить Бога обо всем. Он услышит. Он же где-то здесь, среди облаков.
Когда мы приземлились, все стали хлопать, и моя дочка Катюша тоже, но хлопая, она пролила на себя сок.
Я отвлеклась на детей, мы долго переодевались, потом ушли получать багаж…
А у Них не было багажа, и они просто прошли на выход.
Мы доехали до дома. Второй год подряд мы снимаем мансарду рядом с морем. Бросили вещи и бегом на море.
И вот мои дети бегают по волнам, а я сижу прямо на песке и думаю о том мужчине (не могу назвать его стариком, язык не поворачивается), имени которого я не спросила.
Наверное, он тоже сейчас сидит на берегу. И рядом — Она. Его верная жена, с которой 60 лет — в четыре руки. Мне кажется, они даже вещи не закидывали, сразу сюда. Дышать морем… Времени же совсем нет.
Говорят, это особенное лето. Вода теплая, такой тут почти не бывает. 23 градуса. Море затоплено людьми.
Я думаю о том, как он смотрит на этот бесподобный зеленый горизонт и думает, что все сделал правильно.
Уходить надо в море. За своими маяками. Когда твоя миссия на этой земле окончена, ты это сразу поймешь. Почувствуешь.
И перестанешь бояться. И бороться.
И это будет не эгоистично. Не позно. И не рано. Это будет правильно.
Потому что всему свое время.
И свой выбор.
И если больше нет сладости, и если пресно все и жизнь зависит от вены, проткнутой катетером, значит пора. Пора гасить свой маяк…
Для моих детей и для меня — это очередное балтиковое лето.
Рядом со мной на песке сидит женщина и кормит грудью новорожденного младенца. Для него это — первое лето.
А для кого-то оно последнее.
Спасибо за это первое, очередное, последнее лето, Балтика.
За то, что каждый год ты гасишь чьи-то маяки, а чьи-то — зажигаешь.
Поэтому каждое твое лето — особенное…
Нет нечего, чтобы могло быть вечным ради тебя, все кто может подарить тебе радость, рано или поздно подарят радость другому, все кто сможет встречать рассвет с тобой, так же смогут встречать его с другим. Все кто живет ради тебя, так же будут продолжать жить и после тебя. И все же, ты продолжаешь верить, что кто-то это опровергнет
Кружился ветер в легком танце,
А на земле идёт война.
Совсем юнцы в ней, новобранцы
Шли в бой с рассвета до темна.
Они ещё по сути дети:
В спокойном мире им расти.
Но так случилось на планете,
Что службу верную нести.
Войну с начала и до края,
Миг всех лишений и невзгод.
Родных и близких в ней теряя,
Ведь 41 — страшный год.
Год первый сумрака, разрухи,
И не убитой веры — в жизнь.
Снесите ужасы и муки,
Юнец, суворовец, держись.
Люди издавна знали, что Александр Рыбак победит на Евровидении и потому каждый год празднуют День рыбака.
Мама, проносились твои тапочки,
что ты сшила мне на день рождения.
Я могу, конечно, сшить другие,
но в твоих теплее и уютней.
Я в твоих на десять лет моложе…
Снова вижу, — блинчики провОришь…
БаловАть сыночка ты любила, —
он лишь раз в неделю приезжает.
«Ты не звОнишь, — так, а я уж рада.
Значит не болеешь, всё нормально…
А подумать, — жизнь не так крутила,
чтоб раз лишний к маме не заехать.
«Лишний раз», — всего лишь идиома…
Чаще надо было приезжать мне…
И теперь я прихожу не «по канонам»…
но уже на кладбище…
с цветами…
Мы сукины сыны и дочки
Божественного Сада
Мы спотыкаемся на кочках
И падаем на камни
Мы доверяем тем,
Кто злобен
И поклоняемся всегда
Не тем героям
Мы видим мир
Сквозь нашу призму взгляда
Мы судим по себе наивно
и зеркально
Мы получаем в лоб
Привычно грабли,
Чтобы в утопии
Нам было верить неповадно
Мы зёрна не умеем отделять
от плевел
Мы верим в искренность людей,
что на поверку звери
Мы ищем золотую середину
На Авгия конюшнях от режима
Мы верим в принцев и принцесс
И паруса мечты безбрежной
Готовы в алый шёлк облечь
Их силой мысли приближаем
и в лоскуты их рвём /не жалко/
Чтобы раздать тому, кто рядом
А после платим цену Боли
И за полученный урок
Благодарим свой Рок.
Приобрести и потерять
— чтО есть глупее в нашем мире,
Где не осталось Чистоты
Одно стремление убить, захапать
Смять, унизить, покорить
Обманом тырить путь планиды
В невинность чувств
Не верим боле
Закинута на антресоль,
Давно уже изгой, Любовь
Сулят обман афиши Варьете юдоли,
Где мизансцены — фальшь
И спутаны все роли
У примадонны кризис возрастной
А в труппе назревает мордобой,
Где инженю на трон
Сажает Режиссёр
Как бомба часовая,
Атмосфера в гардеробной
У париков торчком стоят волосья
Глаза — в кругах чернильных
И оскал фантомный
Белила на личинах смазаны углём
Кривой ухмылкой сатанинской
Рот обозначил
Мефистофелю гримёр
Скандал замять не удаётся
Все рушатся канонов
Закулисные устои
Суфлёру капают валокордин на водку
На самотёк отпущен
Опереточный Ковчег Юдоли
Актёрам и массовке по**й всё
Бросают в зал протагонисты реплики
все вразнобой и хором
В антракте к стенке ставят режиссёра
И вынос тела предопределён
Бедлам от закулисья, как стихия
Анархия вступила в силу
Традиционно шнур бикфордов
Запалила с гиком
И объявила внЕ закона
Здравый Смысл навеки
и вовек веков!
А публика готова выстрелить
В артистов
На сцену вмиг летят петарды
С бомбами от террористов
Где лепестки букетных роз,
Как мишура на идеалах грёз
Сменились вера и безверие
и Хаос «маккартизма» с совьетизмом
в единой спайке начали вершить
Погром на весях мирозданческого дома
Где в доле все, кто залоббировал
Картёжные расклады войн
и начал свой Крестовый Ход
На мир невинных и сирот
Разбой в театре набирает ход
Овации и рёв галёрок
Провоцируют разгром
А брошенные помидоры
Завершают фарс,
Алея пятнами ассиметричных клякс
На лбах актёрских забияк
«Джихад» устроил променад,
Где всё смешалось на аренах
Театрального бедлама
Повсюду куклы из папье-маше
и рядом трупы с плотью рваной
Струится кровь ненатурально
Но вполне реально
И ни черта не разобрать,
Где фарс, а где реал
У бутафорных масок
Слёзы катятся из глаз
Смешались антрепризы
Всех народов и времён
Антракт напоминает
Макабральный карнавал
Происходящее, как сон Сюрра`
А занавес никто не опускает
Потеха только началась
И алчет крови зал
Арены жаждут зрелищ до конца
У Эпилога грустные глаза
* * *
В пыли забыты фото детства,
Где улыбались так беспечно
Смеяться разучились вовсе
Гримасы корчим
Несёмся к цели угорело
и взгляд гиены — как предупрежденье
На трон Любви, что есть Основа,
Уселся Антипод её, дышащий злобой
Где серым кардиналом — Ложь
Доктрина войн — уже Канон
Мерила весей — сменила Ересь
и гильотины нож летит на шеи.
21 декабря 2016
Пылал закат — предвестник сцен прощальных…
Я повторяла: «Не разжечь огня…
Уж слишком много было обещаний
Дано тобой… Но, предал ты меня…»
Я не сдержала слез!.. Прости, скатились,.
Как сок берёз из раны на стволе.
Прощались мы,. верней уже простились…
Душа пуста, как ваза на столе…
Еще недавно в ней цветы стояли…
С букетами всегда ты приходил…
Теперь они, как и Душа увяли…
Сносить обиды — не хватило сил…
Ты зря пытался обнимать за плечи,.
Коль умерла Душа, меня уж нет…
Я что-то говорила… Мои речи
Не слышал, иль не слушал ты, поэт…
Ты говорил о мести… Так бывает?
Какая месть быть может за Любовь?..
Прости!.. Но, я тебя не понимаю…
А ты о ней твердил мне вновь и вновь!..
Потом ты говорил: «Любовь — не малость!..
Не винтик, что пойдет в расход, на слом!..»
От слов пустых я чувствую усталость…
Как будто долго шла сквозь бурелом…