Последний идиот
Из двери показался священник в простой, без всяких изысков и даже сильно выцветшей пепельной рясе. Молодое лицо его было холёное, розовое и весёлое, хотя не полное и даже не упитанное, а скорее, худощавое, и ещё большую ухоженность ему придавали аккуратные мягкие длинные волосы с ранней проседью, такая же аккуратная с лёгкой проседью бородка. Он медленно, глубоко и радостно о чём-то задумавшись, подошёл к той лавке, что была справа от Сошникова, остановился, подумал о чём-то, наклонился и сказал в окошко служительнице, которая, сама подхватившая его радость, вся подалась навстречу, так что почти высунула из окошка голову в тёмно-красной косынке:
- Всё подтвердилось, слава Богу. Можете приносить и передайте ему, чтобы ни о чём не беспокоился…
- Слава-то Богу, слава Богу… - Женщина быстро закрестилась в своём окошке.
И тогда Сошников сделал к нему два шага, на ходу хрипло проговорил:
- Позвольте задать вопрос…
- Что? - Священник, продолжая благодушно улыбаться, будто не сразу нашёл взглядом того, кто к нему обращался.
- Позвольте задать вопрос…
Улыбка на молодом бородатом, но всё же слишком нежном для такой бороды с проседью лице скользнула вниз, он всё ещё благодушно, но с уже наметившейся осторожностью сказал:
- Слушаю вас…
- Мой товарищ, который… - так же хрипло заговорил Сошников. - Он стесняется сам, и вот я за него пришёл спросить…
- Конечно… - кивнул священник, но чувствовалось, что он вовсе не настроен сейчас вести беседы.
- Вопрос, можно сказать, из теории… Могли бы вы благословить человека… моего товарища… который должен отправиться на войну?
- Почему же из теории… - Священник благодушно чуть склонил голову набок. - Если воин нуждается в благословении на ратный подвиг, в этом нет никакой теории… Ему нужно прийти самому, это будет самое правильное. Если дело его правое и отечество призвало его… - Он на секунду замолчал и в подтверждение себе опять кивнул: - Вероятно, он едет на Кавказ?
- А что… вы считаете происходящее на Кавказе правым делом?
Священник улыбнулся как-то иначе, теперь улыбка его и чуть прищурившиеся глаза говорили: ну вот, опять псих; можно было догадаться сразу - эти будто что-то высматривающие стремительные глаза.
- А вы хотите осудить русских солдат на Кавказе? - сделав усилие, чтобы придать лицу строгость, парировал священник. - Когда они умирают там, а мы здесь, в тепле и безопасности, будем обсуждать и осуждать их?
Кажется, ему удалось осадить этого странного человека, тот немного сник и заулыбался уже как-то жалко.
- Ни в коем случае я не хочу их осуждать. Я вообще пришёл не осуждать, я пришёл искать оправдания… - Сошников запнулся и добавил: - Моему товарищу. Тем более он не на Кавказ отправляется… Он вообще никуда не отправляется. Он собирается здесь, в нашем городе, уничтожить мразь, которая стоит десяти боевиков. И это даже не враг, а хуже - предатель.
- Подождите, подождите, я не совсем понимаю, - встряхнул головой священник. - Какой предатель?
- Обычный, - всё с той же напускной наивностью улыбнулся Сошников. - Таких вокруг сотни, если не тысячи. Воруют, грабят, убивают. Доподлинно знаю: убийца и грабитель. Но посудите сами: если у этой мрази цель жизни - уничтожить наше, как вы его называете, отечество и все усилия, которые эта мразь прилагает в жизни, все до единого, направлены на уничтожение нашего отечества, - то кто он, как не оккупант и даже хуже - предатель?
- Я вас не совсем понимаю…
- Что тут понимать… Мой товарищ поставил перед собой цель уничтожить врага, убийцу, предателя, оккупанта. А для этого ему нужно ваше благословение.
- А вы сами-то понимаете, что говорите?.. - Теперь священник вытаращил на него глаза. - Ваш товарищ что, собирается совершить убийство?..
- Убийство… - усмехнулся Сошников. - Если уничтожение врага назвать убийством…
- Вы что, шуточки шутите? - Теперь священник прищурился.
- Никаких шуточек. Всё очень серьёзно, - даже немного зло проговорил Сошников.
- И вы что… пришли в храм с такой нелепой… чудовищной просьбой?.. - Священник пригнул голову, прикоснулся кончиками пальцев к своему лбу и покачал головой. Опять поднял возмущённые глаза. - Да если вы видите беззаконие… Существует же закон… И можно, и нужно привлечь оступившегося к законному ответу… А человек - разве имеет право судить и казнить?
- Да вы не волнуйтесь так, - тихо и даже снисходительно вымолвил Сошников. - Дело в том, что эти бандиты сегодня сами - закон… И я на самом деле совсем не вижу разницы между ними и кавказскими бандформированиями, они одинаково опасны для моей страны. И следовательно, не может быть никакой разницы между солдатами, воюющими на Кавказе, и моим товарищем, который хочет совершить свой маленький подвиг. Он такой же солдат и заслуживает благословения.
- Что вы говорите! Разве можно сравнивать солдата и убийцу? Дело солдата тяжкое… Да, оно несёт на себе печать смерти. Но солдат подобен врачевателю!.. И солдат, и врач оба делают больно, но через боль они приносят очищение и выздоровление. Врач спасает человека, одну душу, и его дело благородно и достойно, а солдат спасает отечество, и его дело также благородно и достойно. А вы мне что?..
- Значит, солдат спасает отечество, а мой товарищ, герой-одиночка, который пришибёт злодея, не спасает отечество? Да он самым конкретным образом спасает и отечество, и сотни людей, которые должны быть ограблены, а некоторые даже умерщвлены.
- Ничего он не спасает! Он убивает, он губит человеческую душу и губит свою душу. Он - убийца! Без всяких сомнений.
- Солдаты за последние триста лет спасали отечество только два раза, а всё остальное… и та война, на которую вы согласились поначалу благословить моего товарища, - откровенный бандитизм.
- Но кто сподобил вашего товарища совершать злодеяние?
- А кто сподобил идти на войну солдата? Государство?
- Именно государство. Это общенациональное дело. Неужели вам это непонятно?
- Непонятно… Выходит, если бандиты государства посылают наших мальчишек убивать средневековых горцев на их же землю, а те, в свою очередь, режут наших мальчишек, то это дело можно назвать общенациональным и благословить его? А когда честный человек, патриот родины, хочет пришибить предателя и убийцу, который принёс вреда родине больше, чем отряд горцев, то такое дело благословить нельзя? Не понимаю. - Сошников кисло улыбался, глядя в лицо священника, не сумевшего удержаться на важных поучающих тональностях.
- Нет, нельзя благословить! - с раздражением сказал священник. - Это будет убийство, которое осудит и Божий суд, и человеческий. Убийство…
Рядом остановилась маленькая старушенция, широко открыв рот и испуганно глядя на батюшку.
- Проходите, проходите… - улыбаясь и крестя её, ласково проговорил он. И опять повернулся к Сошникову: - Прежде чем воевать со злом, человек должен разобраться, нет ли зла в нём самом… А зло самое пагубное, которое может разгореться в нём…
- Всё это чепуха… - с задумчивостью перебил его Сошников. - То, что вы сказали про врача и солдата, - полнейшая чепуха. Неуместно и как-то неуклюже… Совершенно неуклюжий софизм… Так и передайте тем, кто его придумал… Покажите мне врача, который убил двадцать человек ради того, чтобы кого-то там спасти. Может быть, есть такие врачи - вроде доктора Менгеле, но, как я понимаю, восторга они ни у кого вызвать не могут.
- Вы совсем неправильно мыслите. Врач, как и солдат, через боль приносит очищение. Врач через боль спасает человека, солдат через боль спасает отечество.
- Опять вы за своё, - поморщился Сошников. - Боль, очищение… Боль - не смерть, а смерть - не боль и никак не очищение. Боль - это и есть жизнь, а жизнь - самая что ни на есть боль… Но смерть здесь при чём? Смерть - это смерть…
- Вы сами не понимаете, что говорите, и не понимаете, как далеко зашла ваша гордыня и в какой тупик приведёт…
- Всё я хорошо понимаю, - опять перебил его Сошников. - Я даже понимаю то, что скрыто в вас, что вы знаете, да только сказать не можете. Благословлять именем Христа войну - это в обязательном порядке благословлять убийство детей, если хотите, которое всегда происходит на войне. А значит, самим быть душегубом детей и предателем Христа. Это всё очень просто и пространных обсуждений не требует, а укладывается в два слова: «Не убий». Эти два слова я не хуже вашего понимаю. А мой товарищ детей идёт спасать, из двух зол он выбирает меньшее… Но если честно, то не за благословением вашим я и приходил, а то я не знал, что вы можете мне ответить…
- Что же вам тогда понадобилось в храме, если вы всё давно для себя решили? - холодно сказал священник.
- А вы храм не трогайте, - тихо, с напором проговорил Сошников. - У вас на него монополии нет. Его, кстати, один из моих прапрадедов строил, и в храме мы все равны… А мне нужно было… Да, мне, может быть, и нужно было только увидеть, что вы так же беспомощны перед правдой и перед грехом… И я увидел. И даже ещё беспомощнее… Потому что у меня нет необходимости юлить… Если я грешен, то так и говорю: грешен и проклят. А вы говорите: свят и аминь… Дело не в этом. А происходит один странный фокус… Не знаю почему, но вот эта ваша беспомощность… почему-то она придаёт мне уверенности и силы. Это всё искренне. Не обижайтесь.
Он быстро подошёл к выходу, открыл дверь, вышел, быстрым шагом стал пересекать церковный двор, как услышал:
- Постойте!.. - Священник с неподобающей прытью едва не бегом догнал его. - Постойте!..
Сошников остановился, повернулся вполоборота.
- Вы должны, - испуганно заговорил священник, - просто простить… Бросьте вы эту тёмную диалектику и просто, ради Бога, простите того человека, который вас обидел…
- Почему же я должен его прощать? - хмуро спросил Сошников.
- Потому что… когда человек прощает… потому что он прежде всего не в том человеке, которого прощает, признаёт частичку Бога, он в себе прежде признаёт… А я буду молиться за вас… Скажите своё имя…
Сошников с недоумением пожал плечом, отвернулся и пошёл со двора, уже не слыша за собой шагов
Пусть Вам даст Бог детей, которые перегрызли бы глотку Невозвожному, тем самым, совершая жертвоприношение своему стойкому Характеру.
Там обо мне будут верно судить, где научное исследование не есть безумие, где не в жадном захвате - честь, не в обжорстве - роскошь, не в богатстве - величие, не в диковинке - истина, не в злобе - благоразумие, не в предательстве - любезность, не в обмане - осторожность, не в притворстве - умение жить, не в тирании - справедливость, не в насилии - суд.
Какое близкое расстояние от носа, который задирается от Гордыни, до улыбки, которая под носом, но дарит всем Радость.
Если разобраться, человеческая история за последние десять тысяч лет есть непрерывный пересмотр результатов приватизации.
Все получится, когда захочешь…
Все получится, когда решишься.
Все разрушится, когда не сможешь,
Когда обленишься…
Мы не можем остановить время… но, почему-то, время всегда останавливает нас…
Стоит только в фальшивом человеке сыграть не фальшивую струну его души, как сразу посыпется куча критики и оскорблений в твой адрес.
Разрезая пуповину животной. инерции
Тело отдает молодое теплло
Об"реактивная реальность зацелует в лоб
Обалдевших узников нечистой совести
Повальных жертв
Инстинктивной лжи
Холостых посланников чудовищной воли
Тело отдает молодое тепло
Оголеные страхи
Изощренные маты
Убедительные доводы
Раззявые рты
Подавленной потенции сухие захваты
Политических позиций перезрелые финики
Повод
Веский повод повторять:
Вот так и живем.
Комариный писк, лучезарный блеск
Гарантийный свет, ритуальный плач.
Непосильный грех, терпеливый Бог,
Терпеливый я-так и есть:
Заплата на заплате.
Ничто не меняет так мир, как взгляд из окна служебного мерседеса.
мы привязываем свои мечты к тем, кто внушает нам маленькую капельку надежды… и неосознанно влюбляемся в свои же мечты…
Как хочется мне поплакать,
Как хочется слезы мне лить,
Но только, поверьте, от счастья,
Причин мне не надо других.
- К чему душа стремишься?
- Хочу тебе помочь,
Чтоб смог остепениться,
Ведь ты же сам не прочь.
- А как мне грех измерить,
Ведь разные они,
И как хочу я верить,
Что ты поможешь мне?
- Когда грешишь ты телом,
Так это полбеды,
Когда грешишь делами,
Погубишь себя ты.
Если бы Мать сразу понимала, что ее Дети - это только данные ей на хранение - на временное хранение - Сокровища, - она бы, видя в них божий дар, который она должна вернуть усовершенствованным, отшлифованным, не себя бы в них искала. А искала бы в них ту силу высшей, единой любви, которая творит все во всей вселенной.
Я понял одно, что нельзя подстраиваться под обстоятельства, нужно самим эти обстоятельства делать и уметь направлять их в выгодное для себя русло.