Последний идиот

Из двери показался священник в простой, без всяких изысков и даже сильно выцветшей пепельной рясе. Молодое лицо его было холёное, розовое и весёлое, хотя не полное и даже не упитанное, а скорее, худощавое, и ещё большую ухоженность ему придавали аккуратные мягкие длинные волосы с ранней проседью, такая же аккуратная с лёгкой проседью бородка. Он медленно, глубоко и радостно о чём-то задумавшись, подошёл к той лавке, что была справа от Сошникова, остановился, подумал о чём-то, наклонился и сказал в окошко служительнице, которая, сама подхватившая его радость, вся подалась навстречу, так что почти высунула из окошка голову в тёмно-красной косынке:
- Всё подтвердилось, слава Богу. Можете приносить и передайте ему, чтобы ни о чём не беспокоился…

- Слава-то Богу, слава Богу… - Женщина быстро закрестилась в своём окошке.

И тогда Сошников сделал к нему два шага, на ходу хрипло проговорил:
- Позвольте задать вопрос…

- Что? - Священник, продолжая благодушно улыбаться, будто не сразу нашёл взглядом того, кто к нему обращался.

- Позвольте задать вопрос…

Улыбка на молодом бородатом, но всё же слишком нежном для такой бороды с проседью лице скользнула вниз, он всё ещё благодушно, но с уже наметившейся осторожностью сказал:
- Слушаю вас…

- Мой товарищ, который… - так же хрипло заговорил Сошников. - Он стесняется сам, и вот я за него пришёл спросить…

- Конечно… - кивнул священник, но чувствовалось, что он вовсе не настроен сейчас вести беседы.

- Вопрос, можно сказать, из теории… Могли бы вы благословить человека… моего товарища… который должен отправиться на войну?

- Почему же из теории… - Священник благодушно чуть склонил голову набок. - Если воин нуждается в благословении на ратный подвиг, в этом нет никакой теории… Ему нужно прийти самому, это будет самое правильное. Если дело его правое и отечество призвало его… - Он на секунду замолчал и в подтверждение себе опять кивнул: - Вероятно, он едет на Кавказ?

- А что… вы считаете происходящее на Кавказе правым делом?

Священник улыбнулся как-то иначе, теперь улыбка его и чуть прищурившиеся глаза говорили: ну вот, опять псих; можно было догадаться сразу - эти будто что-то высматривающие стремительные глаза.

- А вы хотите осудить русских солдат на Кавказе? - сделав усилие, чтобы придать лицу строгость, парировал священник. - Когда они умирают там, а мы здесь, в тепле и безопасности, будем обсуждать и осуждать их?

Кажется, ему удалось осадить этого странного человека, тот немного сник и заулыбался уже как-то жалко.

- Ни в коем случае я не хочу их осуждать. Я вообще пришёл не осуждать, я пришёл искать оправдания… - Сошников запнулся и добавил: - Моему товарищу. Тем более он не на Кавказ отправляется… Он вообще никуда не отправляется. Он собирается здесь, в нашем городе, уничтожить мразь, которая стоит десяти боевиков. И это даже не враг, а хуже - предатель.

- Подождите, подождите, я не совсем понимаю, - встряхнул головой священник. - Какой предатель?

- Обычный, - всё с той же напускной наивностью улыбнулся Сошников. - Таких вокруг сотни, если не тысячи. Воруют, грабят, убивают. Доподлинно знаю: убийца и грабитель. Но посудите сами: если у этой мрази цель жизни - уничтожить наше, как вы его называете, отечество и все усилия, которые эта мразь прилагает в жизни, все до единого, направлены на уничтожение нашего отечества, - то кто он, как не оккупант и даже хуже - предатель?

- Я вас не совсем понимаю…

- Что тут понимать… Мой товарищ поставил перед собой цель уничтожить врага, убийцу, предателя, оккупанта. А для этого ему нужно ваше благословение.

- А вы сами-то понимаете, что говорите?.. - Теперь священник вытаращил на него глаза. - Ваш товарищ что, собирается совершить убийство?..

- Убийство… - усмехнулся Сошников. - Если уничтожение врага назвать убийством…

- Вы что, шуточки шутите? - Теперь священник прищурился.

- Никаких шуточек. Всё очень серьёзно, - даже немного зло проговорил Сошников.

- И вы что… пришли в храм с такой нелепой… чудовищной просьбой?.. - Священник пригнул голову, прикоснулся кончиками пальцев к своему лбу и покачал головой. Опять поднял возмущённые глаза. - Да если вы видите беззаконие… Существует же закон… И можно, и нужно привлечь оступившегося к законному ответу… А человек - разве имеет право судить и казнить?

- Да вы не волнуйтесь так, - тихо и даже снисходительно вымолвил Сошников. - Дело в том, что эти бандиты сегодня сами - закон… И я на самом деле совсем не вижу разницы между ними и кавказскими бандформированиями, они одинаково опасны для моей страны. И следовательно, не может быть никакой разницы между солдатами, воюющими на Кавказе, и моим товарищем, который хочет совершить свой маленький подвиг. Он такой же солдат и заслуживает благословения.

- Что вы говорите! Разве можно сравнивать солдата и убийцу? Дело солдата тяжкое… Да, оно несёт на себе печать смерти. Но солдат подобен врачевателю!.. И солдат, и врач оба делают больно, но через боль они приносят очищение и выздоровление. Врач спасает человека, одну душу, и его дело благородно и достойно, а солдат спасает отечество, и его дело также благородно и достойно. А вы мне что?..

- Значит, солдат спасает отечество, а мой товарищ, герой-одиночка, который пришибёт злодея, не спасает отечество? Да он самым конкретным образом спасает и отечество, и сотни людей, которые должны быть ограблены, а некоторые даже умерщвлены.

- Ничего он не спасает! Он убивает, он губит человеческую душу и губит свою душу. Он - убийца! Без всяких сомнений.

- Солдаты за последние триста лет спасали отечество только два раза, а всё остальное… и та война, на которую вы согласились поначалу благословить моего товарища, - откровенный бандитизм.

- Но кто сподобил вашего товарища совершать злодеяние?

- А кто сподобил идти на войну солдата? Государство?

- Именно государство. Это общенациональное дело. Неужели вам это непонятно?

- Непонятно… Выходит, если бандиты государства посылают наших мальчишек убивать средневековых горцев на их же землю, а те, в свою очередь, режут наших мальчишек, то это дело можно назвать общенациональным и благословить его? А когда честный человек, патриот родины, хочет пришибить предателя и убийцу, который принёс вреда родине больше, чем отряд горцев, то такое дело благословить нельзя? Не понимаю. - Сошников кисло улыбался, глядя в лицо священника, не сумевшего удержаться на важных поучающих тональностях.

- Нет, нельзя благословить! - с раздражением сказал священник. - Это будет убийство, которое осудит и Божий суд, и человеческий. Убийство…

Рядом остановилась маленькая старушенция, широко открыв рот и испуганно глядя на батюшку.

- Проходите, проходите… - улыбаясь и крестя её, ласково проговорил он. И опять повернулся к Сошникову: - Прежде чем воевать со злом, человек должен разобраться, нет ли зла в нём самом… А зло самое пагубное, которое может разгореться в нём…

- Всё это чепуха… - с задумчивостью перебил его Сошников. - То, что вы сказали про врача и солдата, - полнейшая чепуха. Неуместно и как-то неуклюже… Совершенно неуклюжий софизм… Так и передайте тем, кто его придумал… Покажите мне врача, который убил двадцать человек ради того, чтобы кого-то там спасти. Может быть, есть такие врачи - вроде доктора Менгеле, но, как я понимаю, восторга они ни у кого вызвать не могут.

- Вы совсем неправильно мыслите. Врач, как и солдат, через боль приносит очищение. Врач через боль спасает человека, солдат через боль спасает отечество.

- Опять вы за своё, - поморщился Сошников. - Боль, очищение… Боль - не смерть, а смерть - не боль и никак не очищение. Боль - это и есть жизнь, а жизнь - самая что ни на есть боль… Но смерть здесь при чём? Смерть - это смерть…

- Вы сами не понимаете, что говорите, и не понимаете, как далеко зашла ваша гордыня и в какой тупик приведёт…

- Всё я хорошо понимаю, - опять перебил его Сошников. - Я даже понимаю то, что скрыто в вас, что вы знаете, да только сказать не можете. Благословлять именем Христа войну - это в обязательном порядке благословлять убийство детей, если хотите, которое всегда происходит на войне. А значит, самим быть душегубом детей и предателем Христа. Это всё очень просто и пространных обсуждений не требует, а укладывается в два слова: «Не убий». Эти два слова я не хуже вашего понимаю. А мой товарищ детей идёт спасать, из двух зол он выбирает меньшее… Но если честно, то не за благословением вашим я и приходил, а то я не знал, что вы можете мне ответить…

- Что же вам тогда понадобилось в храме, если вы всё давно для себя решили? - холодно сказал священник.

- А вы храм не трогайте, - тихо, с напором проговорил Сошников. - У вас на него монополии нет. Его, кстати, один из моих прапрадедов строил, и в храме мы все равны… А мне нужно было… Да, мне, может быть, и нужно было только увидеть, что вы так же беспомощны перед правдой и перед грехом… И я увидел. И даже ещё беспомощнее… Потому что у меня нет необходимости юлить… Если я грешен, то так и говорю: грешен и проклят. А вы говорите: свят и аминь… Дело не в этом. А происходит один странный фокус… Не знаю почему, но вот эта ваша беспомощность… почему-то она придаёт мне уверенности и силы. Это всё искренне. Не обижайтесь.

Он быстро подошёл к выходу, открыл дверь, вышел, быстрым шагом стал пересекать церковный двор, как услышал:
- Постойте!.. - Священник с неподобающей прытью едва не бегом догнал его. - Постойте!..

Сошников остановился, повернулся вполоборота.

- Вы должны, - испуганно заговорил священник, - просто простить… Бросьте вы эту тёмную диалектику и просто, ради Бога, простите того человека, который вас обидел…

- Почему же я должен его прощать? - хмуро спросил Сошников.

- Потому что… когда человек прощает… потому что он прежде всего не в том человеке, которого прощает, признаёт частичку Бога, он в себе прежде признаёт… А я буду молиться за вас… Скажите своё имя…

Сошников с недоумением пожал плечом, отвернулся и пошёл со двора, уже не слыша за собой шагов