Безоблачно небо. Полуденный зной.
Далекое светлое детство…
Колышется знамя над старой горой,
Великих свершений наследство.
А там, на вершине — огромный дворец,
Вздымающий белые плечи.
Ликующе лето и молод отец,
Торжественны громкие речи.
И песнею горна вздыхает простор,
Дрожащий от детского шума.
Свободны дороги, немыслим раздор,
И радостна чистая дума.
Пустое виденье. Фантом неживой.
Какой-то родной отголосок.
Свинцовое небо над старой горой
И грязь тротуаров из досок.
А там — гипермаркет, безликая сеть
В потоках безумной рекламы.
Успех и богатство — незримая плеть,
Дарящая жуткие шрамы.
Сирены и ругань, проклятья и злость
Под глянец фальшивых улыбок.
Ненужное быдло и белая кость,
Как символы древних ошибок.
Несметные толпы, бездонный товар,
Раздолье богатых фантазий.
А в сущности — тот же поганый базар,
Окраина всех безобразий.
Удачные сделки, сезон распродаж
Морали былых идеалов.
Бесцельных покупок запойный кураж
Под звоны хрустальных бокалов.
Мещанство и пошлость, порядок и гнет,
Предтечи больного сознанья,
В котором любой неоплаченный счет
Не вызовет чувств состраданья.
Но сгинет однажды припадочный бред,
Развеется смог наважденья.
И скверна несносных торгашеских бед
Покинет остовы творенья.
Поднимется ветер, сметающий пыль
Разрушенных бирж и компаний.
Откроется людям печальная быль
Неравенства, фальши, страданий.
И словно из давних несбыточных грез
В сиянии чистого неба
Покажутся стены с мозаикой звезд
В спиралях вселенского бега.
Горячее солнце, лазурная ширь,
Блестящие сталью флагштоки.
Великий, широкий и ласковый мир,
Прошедший лихие уроки.
На ясной вершине — огромный дворец,
Восставший могучим колоссом.
Как духа познания хрупкий венец,
Как вызов грядущим вопросам.
И новая жизнь озаряет простор,
Наполненный радостным летом.
И знамя трепещет над свежестью гор,
Объятое солнечным светом…
Неспокоен ветер сердца,
Устремлённый к суете.
Только та немилосердна —
Надо ей во всем успеть.
Мало радоваться утру.
Взгляду. Слову. Тишине.
Мало вынянчить фактуру
На изменчивой стене.
Мало снов, туманов, неги…
Рек, околиц, площадей…
Всё яснее привкус меди
И суровей — Пощади!
Боже… память… время, где ты?
Унеси меня назад.
Я ещё не всё изведал,
Не ухожен райский сад.
Не осмыслено пространство.
И дороги. И дела.
Не воскликнуто: - Прекрасно!
Не подчеркнуто: — О, да!
Встрепенется ветер страстью,
Затрепещут паруса
Звонко-алые. По счастью
Синь отравит небеса.
Страны дивные приснятся.
Бесконечный шведский стол.
И умение казаться,
И умение — на сто!
От порога скатерть в поле.
Слезы вызреют в кулак…
Нет.
Ошибся.
Исступлённо
Что-то, где-то, как-то так…
рваные души не клеятся клеем.
чувства не ведают чуждых доктрин.
знай — зарубцевавшееся прочнее.
нечего жечь, где уже — пустыри…
если же, где-то, внутри, ещё шепчет
голос надежды и тянется плоть,
произнеси это вслух, будет легче.
надо с души своей лёд отколоть.
то, что однажды, уже отболело,
больше не держит желания нить.
правду сказать ведь — обычное дело,
легче гораздо, чем бросить курить.
хочешь — взлетим в мир блаженной нирваны.
хочешь — друг в друга нырнём, как в бездну…
хочешь, бетон головой протараню…
если захочешь, снова исчезну…
Под горою - реки,
Над обрывом — храмы.
Просветлели лики,
Стушевались шрамы.
Кроткие монахи
Зажигали свечи,
Уходили страхи.
Замолкали речи.
И молились люди,
Скинув на пол тоги.
И смирялись судьи.
Мир вершили строгий.
Они говорили, что в город пришёл апрель,
Что белое солнце разбудит гранит и медь.
За человеком закрылась входная дверь,
Он уезжал на новую станцию «смерть».
Он уезжал на страшную станцию «взрыв» —
Кровь и металл чернели в густой пыли.
Он умирал, нисколько ещё не пожив,
Он остывал на стыке холодных плит.
А был человек. Дышал и растил детей,
Верил газетам, смеялся, любил собак,
Смотрел на закаты, дороги, узлы аллей,
Ходил на работу, в аптеку, универмаг…
Сливался с толпой, опаздывал и спешил,
Часто болел и кутался в старый плед.
Был человек — море надежд и сил.
Был человек. Теперь человека нет.
Они говорили, что город его скорбит,
Что лица прохожих обветрены и бледны,
И даже Нева сверкает, как водный щит,
Живых укрывая от чувства чужой вины.
Они говорили… Из окон текли слова,
Трещали, горели, клеймили, кусали, жгли,
И город гудел, и ревела в углу вдова.
Но эти слова никого вернуть не могли.
Цените тех, кто с вами рядом,
Учитесь ими дорожить.
Согрейте их улыбкой, взглядом,
И станет радостней вам жить.
Обидных слов не вспоминайте
И не храните в сердце боль,
Ошибки, промахи прощайте.
Любить всегда — вот ваша роль!
Покуда вертится планета,
И грусть, и ссоры могут быть.
Но если в доме много света,
Несложно бурю победить.
В единстве кроется спасенье,
В поддержке — шансы на успех.
Так пусть же каждое мгновенье
Счастливей делает нас всех!
Минувшей юности своей
Забыв волненья и измены,
Отцы уж с отроческих дней
Подготовляют нас для сцены.-
Нам говорят: «Ничтожен свет,
В нем все злодеи или дети,
В нем сердца нет, в нем правды нет,
Но будь и ты как все на свете!»
И вот, чтоб выйти напоказ,
Мы наряжаемся в уборной;
Пока никто не видит нас,
Мы смотрим гордо и задорно.
Вот вышли молча и дрожим,
Но оправляемся мы скоро
И с чувством роли говорим,
Украдкой глядя на суфлера.
И говорим мы о добре,
О жизни честной и свободной,
Что в первой юности поре
Звучит тепло и благородно;
О том, что жертва — наш девиз,
О том, что все мы, люди, — братья,
И публике из-за кулис
Мы шлем горячие объятья.
И говорим мы о любви,
К неверной простирая руки,
О том, какой огонь в крови,
О том, какие в сердце муки;
И сами видим без труда,
Как Дездемона наша мило,
Лицо закрывши от стыда,
Чтоб побледнеть, кладет белила.
Потом, не зная, хороши ль
Иль дурны были монологи,
За бестолковый водевиль
Уж мы беремся без тревоги.
И мы смеемся надо всем,
Тряся горбом и головою,
Не замечая между тем,
Что мы смеялись над собою!
Но холод в нашу грудь проник,
Устали мы — пора с дороги:
На лбу чуть держится парик,
Слезает горб, слабеют ноги…
Конец.- Теперь что ж делать нам?
Большая зала опустела…
Далеко автор где-то там…
Ему до нас какое дело?
И, сняв парик, умыв лицо,
Одежды сбросив шутовские,
Мы все, усталые, больные,
Лениво сходим на крыльцо.
Нам тяжело, нам больно, стыдно,
Пустые улицы темны,
На черном небе звезд не видно —
Огни давно погашены…
Мы зябнем, стынем, изнывая,
А зимний воздух недвижим,
И обнимает ночь глухая
Нас мертвым холодом своим.
1861
А счастье в запахе ребёнка
В ладонях добрых и родных
А счастье — приютить котёнка
Бабулю с дедом навестить.
А счастье… вечером с работы
Зайти в свой дом. в своё тепло
И чтобы ждал тебя там кто-то
Тот, с кем по жизни хорошо.
А счастье наше в мелочах
В обычных будничных делах
И утром — Здравствуй, мой ты, свет…
ты улыбнёшься мне в ответ.
… а счастье, когда ждут в сети
чтоб разделить с тобой мечты
Гоняют дворники туман,
Метлой сгребая в кучи, жгут
С листвой опавшей пополам.
В озябших утках старый пруд-
Детишек местных талисман
И одиночества редут.
Сутулых лавочек отряд
И сгорбленый фонарь-старик
Теперь в унынии стоят.
Тропа, раскисший проводник,
Уносит вдаль печальный взгляд.
И дождь срывается на крик.
Как смерти миг осенний стон —
Природа вновь у рубежа,
И сквер к зиме приговорён…
Но медью в воздухе дрожа,
Глубокий колокольный звон
Зовёт к обедне прихожан.
Жизнь беспечно транжирит время,
собирая в морщины годы;
отпускает гулять в Эдеме
на длину поводка-свободы.
Философски листает лица,
пишет драмы, эссе, романы;
на руинах былых амбиций
виртуозно возводит храмы.
Изменяется, если больно,
одиночеством бьёт надменность;
иногда отбирает волю,
принимает за правду ересь.
Самолюбие славой тешит,
обижаясь, ревёт набатом.
И уходит всегда с надеждой,
что вернётся ещё обратно.
А завтра я снова буду
учиться дышать и плакать;
беречь для родных секунды,
мечтать и ворчать на слякоть.
С лимоном пить чай зелёный,
на звёзды смотреть с надеждой.
Я буду смешной и скромной,
я буду любить как прежде.
Забуду как было больно,
не вспомню слова молитвы,
исчезнут обман и войны,
не будет зеркал разбитых.
И просто в лучах заката
пройдусь босиком по крыше…
Но всё это будет завтра.
Сегодня мне нужно выжить.
взрыв эмоций… боже! нахера?!
нахера скажи, мне это надо?
возвращаться в прошлое вчера,
кожей ощущая, где неправда.
Господи! неужто я дурак?!
знаю всё, давным-давно, прекрасно,
но остановить себя, никак
не хочу, гоню вперёд, на красный.
вдох глубокий. выдох. тишина…
как же мне неясность надоела!
ей никто я. мне — никто она.
значит — не моё всё это дело…
Весна пришла и солнце снова,
Природу стало согревать,
Зимы холодные оковы,
Весна сумела разорвать!
Снега и льды под солнцем тают,
И превращаются в ручьи,
Вновь с юга птицы прилетают,
Вьют гнёзда первые грачи!
С утра до ночи птичьи трели,
Не молкнет всюду шум и гам,
На крышах радостно капели,
С сосулек льются тут и там!
Не сосчитать потоков водных,
Ручьёв журчание звучит,
Природа, наконец, свободна,
Вздохнула, весело шумит!
День ото дня короче ночи,
И дни становятся длинней,
Проснулось всё, звенит, грохочет,
Весна, как много скрыто в ней!
На ветках почки набухают,
Приобретая яркий вид,
Природа быстро оживает,
И время весело бежит!
На реках льдины сотрясая,
Весна-краса из года в год,
Пространство рек, освобождая,
Вновь начинает ледоход!
Становятся теплей денёчки,
И землю греет солнца свет,
Деревья первые листочки,
В зелёный одевают цвет!
Весна несёт природе блага,
И жизнь повсюду создаёт,
Земля, пропитанная влагой,
Мгновенно всходы трав даёт!
Весна, известно, утро года,
Природу будит ото сна,
Тепло, чудесную погоду,
Приносит в каждый дом весна!
Весну ждут взрослые и дети,
Она прекрасна и мудра,
Как хорошо, что есть на свете,
Весны прекрасная пора!
Снова солнцем земля вся согрета,
Бурно тают снега, с крыш капель,
И совсем уже рядышком, где-то,
Ждёт конца марта месяц апрель.
Ожила, зашумела природа,
Снова слышен в лесу дятла стук,
Замечательное время года,
Для любого весна — добрый друг!
Всё короче становятся ночки,
А деньки всё длинней, с каждым днём,
На ветвях распускаются почки,
Мир цветёт, и всё радостно в нём!
После зимнего серого вида,
Пробивается зелени цвет,
А весна исполняет роль гида,
Нам к теплу без неё хода нет!
Греет солнышко, чистое небо,
Птички звонко поют за окном,
И весне каждый рад, где бы не был,
Надоела зима всем давно!
Нам ничто не даёт столько счастья,
Как весны долгожданной приход,
Буйство красок, цветов разномастье,
Нам приносит весна каждый год!
Мне не нажить ни славы, ни наград,
на быт не навести богатый глянец.
По убежденьям я республикрат.
А если выпью — демократианец.
Мне страшно жить. Я подхожу к концу.
Над домом что ни день летает «Мессер»,
в котором со свининой ест мацу
ликующий израильский агрессер.
Хоть я женат, но всё равно один —
в гостях и дома, на работе, в баре
боюсь, вот-вот уколет Ким Чен Ын
меня зонтом, намазанным кураре.
О Путине со мной не говори!
Своей шизофрении зная цену
я, даже не дождавшись счета «три»,
суча ногами, бьюсь башкой об стену.
А как забудусь сном в своём дому,
все сны мои — не о красивой бабе…
Мне видятся незнамо почему
то фрау Меркель, то Макрон с Мугабе…
И трудно спать. В ночи вопит койот;
в укромных норках митингуют мыши…
Да у соседей Вайкуле поёт
свой старый добрый хит «Скрипаль на крыше».