БАБНИКИ И ДЕДНИКИ
Наша фирма процветает,
И не вяжет веники:
Если бабники бывают,
Где-то есть и дедники.
«БЕРЁЗКА»
«Берёзка» несравненная и нежная,
России и триумф, и апогей:
В афишах имя звонкое — Надеждина,
А в каждом дивном па видна Бруштейн.
ЧИСТО ВАУ!
К культуре и достоинству презрение,
Набор бессвязных звуков вместо слов:
Успешный тренд сегодня — обнажение
Природой недоразвитых мозгов.
И ещё один март приказал долго жить,
Панихида под всхлипы капели.
Первый месяц весны на погосте лежит,
И уж точно черёд за апрелем.
Двадцать лет по кольцу. Не грусти, машинист,
Ожидают и нас перемены.
Вот последний виток, словно песня на бис,
И разгульный апрель после смены.
Погоди, всё пройдёт, как проходит зима,
Или тает в руке сигарета.
Или всё удержать, или съехать с ума —
Только ты не надейся на это.
Знаю, всё, что случится, почти наизусть,
До движенья, до взгляда, до вздоха.
Как скончается март и проявится грусть
За проёмом оттаявших окон.
Будь ты проклят, апрель, как ты мне надоел.
Я объелся тобой до икоты.
Я последнюю песню ещё не допел —
Никому помирать не охота.
Но ещё один март приказал долго жить,
Панихида под всхлипы капели.
Первый месяц весны на погосте лежит,
И уж точно черёд за апрелем.
Двадцать лет по кольцу. Не спеши, машинист,
Ведь судьба нам не светит другая.
Вот последний виток, словно песня на бис,
И глядишь, дотянули до мая…
Ждала, похоже, принца, не иначе,
Но пролетали год за годом, и
Ты до сих пор одна… Вот незадача,
Что рядом нет ни мужа, ни семьи.
Да и мечта с годами изменилась —
Карьера заменила всё и вся,
А то, что одинока, ты смирилась —
У каждого, видать, своя стезя!
Вершин достигла, что не снилось многим,
А грусть в глазах не из-за принца, нет:
Жалеешь, что детей не дали Боги —
Всё остальное суета сует!
Модераторам!
Дрожат опускаясь усталые руки,
Все мысли сгорели в костре многоточий.
Никто не возьмет чудака на поруки,
Палач усмехаясь орудие точит!
Рванет со спины до лопаток рубаху,
Я наспех успею промямлить молитву
И шея доверчиво ляжет на плаху
И вжикнет секира стремительной бритвой!
Давайте же умники, делайте дело,
Сжигайте стихи мои, рвите как фантик.
Я вновь напишу, мне молчать надоело!
Вперед, издевайтесь, глумитесь и баньте!
Какие холода, какие ветры,
А снега столько,
Что не видно верх сосны
И мне подумалось,
Быть, может, бесполезно
На этот раз,
Прихода, ждать, весны…
В начале марта так тепло,
Как будто летом,
Ну, а потом — метель,
Всё — в разнобой,
Иди домой, жди Дедушку Мороза,
И ёлочку неси,
Прикрыв полой
И всё-таки она пришла,
Свершилось!
Растаяли, как сгинули, снега,
Надулись почки,
Птицы прилетели,
А по лесам —
Подснежники — в цветах.
Заходи. Умираю давно по тебе.
Мать заснула. Я свет не зажгу. Осторожней.
Отдохни. Измотался, поди-ка, в толпе —
В нашей очередной, отупелой, острожной…
Раздевайся. Сними эту робу с себя. Хочешь есть?..
Я нажарила прорву картошки…
И еще — дорогого купила!..— сома…
Не отнекивайся… Положу хоть немножко…
Ведь голодный… Жену твою — высечь плетьми:
Что тебя держит впроголодь?..
Вон какой острый — к тесак, подбородок!..
Идешь меж людьми,
Как какой-нибудь царь Иоанн… как там?.. Грозный…
Ешь ты, ешь… Ну, а я пока сбегаю в душ.
Я сама замоталась: работа — пиявка,
Отлипает лишь с кровью!.. Эх, был бы ты муж —
Я б двужильною стала… синявка… малявка…
Что?.. Красивая?.. Ох, не смеши… Обними…
Что во мне ты нашел… Красота — где? Какая?..
Только тише, мой ластонька, мы не одни —
Мать за стенкой кряхтит… слышишь — тяжко вздыхает…
Не спеши… Раскрываюсь — подобьем цветка…
Дай я брови тугие твои поцелую,
Дай щекой оботру бисер пота с виска,
Дай и губы соленые — напропалую…
Как рука твоя лавой горячею жжет
Все, что болью распахнуто, — счастьем отыдет!..
О возлюбленный, мед и сиянье — твой рот,
И сиянья такого никто не увидит!.. Ближе, ближе…
Рука твоя — словно венец
На затылке моем…
Боль растет нестерпимо…
Пусть не носим мы брачных сусальных колец —
Единенье такое лишь небом хранимо!
И когда сквозь меня просвистело копье
Ослепительной молнии, жгучей и дикой, —
Это взял ты, любимый, не тело мое —
Запрокинутый свет ослепленного лика!
Это взял ты всю горечь прощальных минут,
Задыханья свиданок в метро очумелом,
Весь слепой, золотой, винно-красный салют
Во колодезе спальни горящего тела —
Моего? — нет! — всех тех, из кого сложена,
Чья краса, чья недоля меня породила,
Чьих детей разметала, убила война,
А они — ко звездам — сквозь меня уходили…
Это взял ты буранные груди холмов,
Руки рек ледяные и лона предгорий —
Это взял ты такую родную Любовь,
Что гудит одиноко на страшном просторе!
Я кричу! Дай мне выход!
Идет этот крик Над огромною мертвою, голой землею!
…Рот зажми мне… Целуй запрокинутый
лик…
Я не помню… не помню… что было со мной.
Да, у неё поклонников немало,
Но, главное, о чём сказать должна —
Я из живущих никого не знала,
Чей день рожденья знает вся страна.
Прославился апрель известной датой,
Которой Примадонна родилась,
Чьи песни разлетелись на цитаты —
Я под её давно попала власть!
Подумать страшно, сколько лет блистала
Она на сцене, радуя страну…
Я поздравляю с днём рожденья, Алла,
От всех, кто столько лет в твоём плену!
Твой дар, конечно, послан кем-то свыше —
Дай Бог, чтоб довелось подольше нам
Вновь песни полюбившиеся слышать,
И миллионы роз к твоим ногам!
Я не знаю как жить, меня в детстве не научили.
Дали добрые сказки — они оказались ложью.
Я вдыхаю апрель (воздух острый, как перец чили)
И бреду в никуда по весеннему бездорожью.
Сколько нужно идти от рождения и до гроба?
Сколько нужно терпеть эту ненависть? Постоянно?
Город дышит в лицо лабиринтами пыльных пробок,
Я бегу от него через тюрьмы больших стоянок.
В них томятся машины, в машинах томятся люди.
Каждый нежно привязан к Фольксвагену или Ладе.
И авто ожидает хозяина, словно пудель
Ожидает, когда его вымоют и погладят.
Но машинных зверей полюбить у меня не вышло.
Потому я иду. А верней убегаю, только
Не от города прячусь я крохотной серой мышью
И боюсь потеряться не в каменных новостройках.
Мой единственный страх постоянно за мной по следу.
Его вижу в кошмарах и в утренних чашках кофе.
Иногда он даёт мне почувствовать вкус победы,
А потом вдруг из тьмы злобно скалит свой жуткий профиль.
Я бегу от себя. Мне так страшно остановиться.
Я боюсь замереть или просто заснуть ночами.
Иногда твоя жизнь разлетается на частицы,
И потом не выходит собрать вариант начальный.
Я искал себя прежнего там, где людские тени
Целовали любимых и думали о хорошем.
Но, увы, вечным страхам не стать никогда потерей,
И они до конца будут мне непосильной ношей.
Я просил у врачей, чтоб избавили от страданий.
Те махали рукой: «От себя не сбежишь, поверь нам!»
И тогда я бежал прочь из белых больничных зданий.
Целый год я скитался по барам и по молельням,
Но не мог найти главного — целого человека,
Кем я был до того, как сознание раскололось.
Только пачки таблеток, скупаемые по аптекам,
Помогали глушить в голове моей тихий голос,
Говорящий о том, что отныне мы с ним едины.
Нам досталась победа в чудовищной эстафете.
Только сердце упрямо стучит о мою грудину,
Призывая бежать, позабыв обо всем на свете.
О минутах на сон вновь не может идти и речи,
Над моей головой солнце вечно стоит в зените.
Я устал убегать безоглядно и бесконечно,
Помогите, прошу вас.
Пожалуйста.
Помогите.
День словно в стороне висел, нас как бы не касался.
Он выдался не хмур, не скор, не более весом,
чем всякий дар небес, и нам последним не казался.
А это был последний дар — и никаких потом.
Но кто же в пятом знал часу, что станет с ним в шестом?
Вне связи с миром наш тонул в снегах двуглавый терем,
и рысью, да не той, какой рысак рекорды бьет,
а родственницей льва, сиречь лесным пятнистым зверем,
шли сумерки на нас, но мы не брали их в расчет.
А ром меж тем уже не грел, и джем горчил, и мед.
В жаровне жгли мы хлам сырой, она черно чадила,
и было вопреки слезам и стонам здешних зим
окно отворено, ведь нам на ум не приходило,
что это наш последний дым, и ничего за ним.
А зверь меж тем сужал круги, неслышен и незрим.
Рассеянные, как чета беспечных новобрачных,
мы вздрогнули, когда не в срок, отстав на целый круг,
прокаркал заводной летун двенадцать равнозначных,
двенадцать безразличных раз, — но вздрогнули не вдруг.
Меж тем летун порхнул в окно, и взмыл, и взял на юг.
Огонь еще моргал, мерцал, извивы и изгибы
пестрели на стене, но мы смотрели не туда.
А это был последний текст, который мы прочли бы,
и сумерки уже над ним смыкались, как вода.
Одно лишь слово было там, и слово было «Да».
Где там Весна застряла?!
С кем там закуролесила?!
Уличная зазывала!
Цаца! Плутовка! Бестия!
МАнит, да — в торг, бесстыжая!
Фыркает да упрямится!
Щупает солнце рыжее!
Зеленоглазая странница!
Многоголосья хорищем
Растормоши округу всю!
Разбереди льдов скопище!
Грей! Не жалей красу свою!
Берег буди закиснувший!
Рощи - в наряды шёлковы!
Травы ласкай ершистые!
Гривы с зелёной чёлкою!
Гласом прорежь напористо!
Весть разнеси во все концы! -
— К вам я! Свежа! Ядрёниста! -
Звоны звенят! Летят гонцы!..
Поутих сердечный стук — еле слышен…
и со стен срывает ветер афиши.
Прикипела всем нутром с первой встречи.
до тебя рукой подать. а далече.
Только места за душой для иллюзий…
голова уже давно в перегрузе.
отхлебну я из горла. — чёрт! как крепко…
может станешь для меня ты целебным.
и сольётся неба синь с поднебесья.
и в руках твоих я сильных воскресну.
до тебя рукой подать… а далече
был бы рядом ты со мной.
было б легче
я вашим словам не поверю
словами не выткать ковер
не вызвать дождя и метели
не выстроить дом и шатер
… какими бы не были мысли
держите их все при себе
я знаю что в будущей жизни
вы снова придете ко мне…
откроется чашею бездна
вскипит золотая смола
вы больше не будете прежним
вы будете верить в слова
и я вам с лихвой напророчу
каленное слово- стрелой
войдет в вас не днем так уж ночью
и точно отнимет покой
потом незаметно исчезну
(почти по английски уйду)
оставлю вам боль и надежду
как вы мне
в том самом году!
Ты хороша в любое время года
То летом, осенью, зимою иль весной,
Берёзка, милая берёзка,
Пленяющая дивной красотой…
Серёжки по весне, шёлк изумруда, летом,
И ворох золота по осени у ног,
А средь зимы окутана в приватный,
Искусно затканный узорами, платок…
Ты символ Родины моей, души отрада,
Ты украшенье городов и деревень,
Горда, скромна, красива, как держава,
И нет на свете для меня её милей!