Помним светлые лица бабушек,
Как стояли они пред иконами,
Как молились за внуков и правнуков,
Перечитывая каноны…
Как просили для нас счастье светлое,
Сберегая молитвой Божьею…
У самих жизнь прошла незаметно.
А бывало им очень сложно…
Помним лица в морщинках глубоких,
И глаза — очень добрые, нежные…
В нашем детстве, совсем уж далёком,
Нас хранили, ласкали и нежили…
Как ты там, высоко в облаках:
Вся в делах, иль уже успокоилась?
Я молюсь за тебя даже в снах,
Чтоб душа твоя мирно покоилась…
Инна Дементьева
Тихие улочки. Тропки исхожены.
День утопает в закатных лучах.
Мамины блинчики (вкусные — боже мой!),
Папин, с любовью заваренный, чай.
В глиняной крынке букет колокольчиков:
Синий ажур на столе у окна,
Светом прошит от стеблей и до кончиков,
Каждая жилка на солнце видна.
Радость — какая-то детская, странная,
Нас охватив, рвётся вон из души.
Мы уплетаем блины со сметаною,
Хлюпаем чаем из кружек больших.
В вазочку собрана жимолость спелая.
В свежем варенье залипла пчела.
Мы ничегошеньки оба не делаем:
Пусть подождут и звонки, и дела,
И суета городская, и прочее —
То, от чего мы сбежали с тобой
В глушь деревенскую, в тёплые ночи и
Летние дни в тишине голубой.
Лёгкие шторки трепещут, качаются,
Кажется, в небо взлетят (только дунь…)
Как же чудесно, что в жизни случается
Это счастливое время — июнь.
Юлия Вихарева
Не пойму я, как мне быть,
Как дышать и как мне жить,
Ведь любовь во мне живёт,
И тебя к себе зовёт.
Не могу я не любить,
Не могу тебя забыть!
Что осталось мне теперь?..
Я люблю тебя, поверь!
Тарас Тимошенко
Кровит губа. Откушена защитная короста.
Я маленького возраста и маленького роста.
Я странная, как будто убежавшая невеста.
И в сердце для меня не надо очень много места…
Я маленького возраста и маленького веса.
Забывшая про рыцаря нетрезвая принцесса.
Забившая дракона проводной клавиатурой.
Сама себя считающая маленькой. И дурой.
Я девочка. Пожалуйста, не будьте очень строги.
Я знаю, где тепло.
Куда ушли единороги.
Целуюсь, как целуются, когда назавтра бой.
Возьми меня.
Пожалуйста.
С собой
и зачем он сюда приходил
что он ищет блуждая в сети
долгий день оставляя без сил
свечкой ночи пытая стихи
он и душу продаст на авось
чтобы рифмы пронзенные в крик
каждым словом вгоняли как гвоздь
распиная красивостей миг
но не грязь человеческих душ
не обман человечих надежд
не питают его ворожбу
оставляя иных без одежд
…он приходит услышать себя
отражаясь от множеств других
его слово вино бытия
его сердце заросший родник
Рябь на воде пятном родимым
В затоне кораблей теней
И якорь Холла в глуби синей,
Как символ Родины моей.
Дожди смывают, ветер сушит,
Но только бакен на реке,
Как адрес мой кусочка суши,
В том безмятежном далеке.
В полях кудрявятся березы,
Где в зиму сеяли хлеба,
Нет деревень и леспромхозов
И не идут в пыли стада.
Хоронят меньше, нет народа
В добротных бывших деревнях,
У женщин мыслей нет о родах,
Кормильцы все не при делах.
Летают чайки над рекою
И криком полнится затон,
Тут мое детство золотое
Прошло как самый дивный сон.
Остановлю в пыли машину
И босиком пойду туда,
Где мать с отцом мне дали имя,
Ушли откуда навсегда.
Рябь на воде пятном родимым
В затоне кораблей теней.
Стою у зарослей полыни —
Где был очаг семьи моей.
Если тлеет свеча, всё равно говори: «Горит!»,
ты себе не палач, чтоб фатально рубить сплеча,
даже ежели твой реал — не «Реал» (Мадрид)
и команде твоей нет ни зрителей, ни мяча.
То ли хмарь в небесах, то ли пешки нейдут в ферзи,
то ли кони устали — что взять-то от старых кляч?
Коль чего-то тебе не досталось — вообрази
и внуши самому, что свободен от недостач.
Уничтожь, заземли свой рассудочный окрик: «Стой!»,
заведи свой мотор безнадежным простым «Люблю…».
Этот тёмный зазор меж реальностью и мечтой
залатай невесомою нитью, сведи к нулю.
Спрячь в горячей ладони последний свой медный грош,
не останься навек в заповедной своей глуши.
Даже если незримою пропастью пахнет рожь —
чище воздуха нет. Напоследок — дыши.
Дыши.
Ушедшая юность
Мелькнула юность золотая,
И улетела в никуда.
Эх, где ж ты молодость босая,
Где потерял тебя, когда?
Ведь не успел я оглянуться,
А ты растаяла, как дым.
Нельзя нам в молодость вернуться,
Нельзя быть вечно молодым.
Но если б даже можно было,
То возвращаться бы не стал.
Я не смотрю на жизнь уныло,
Любить ее не перестал.
Я не в фантазиях напрасных,
Дам милых обожать готов,
Ранимых, нежных и прекрасных,
Пришедших к нам из сладких снов.
Под бытия капризным небом
Я днем и часом дорожу.
Все дни, где счастлив был, иль не был,
В копилку жизни положу.
Мелькнула юность золотая,
И улетела в никуда,
Как голова моя седая,
Сверкают серебром года.
Елена Терехова
Его глаза — как синие озёра;
он не хранит ехидных фиг в кармане.
Ему известно, из какого сора
рождаются добро и пониманье.
Слова его мудры и весят тонны,
очищены от косности и скверны.
Любой толпе он, лидер прирождённый,
укажет путь единственный и верный.
В решениях он скор, как в небе — «Сессна»,
в любом дому ему открыты двери.
Любим он горячо и повсеместно
и всеми уважаем в той же мере.
Он зван в Москве, Пекине и Нью-Йорке,
в любом конфликте, на любой развилке…
Поди заметь три тусклые шестёрки
на аккуратно стриженом затылке.
Вспомни время, как старую фотку…
В нём не гнали по радио рэп.
В нём четыре двенадцать — за водку,
восемнадцать копеек — за хлеб.
В нём мы крохотной мелочи рады,
как не снилось теперешним вам…
В нём артисты советской эстрады
органичны, как руки по швам.
И зовёт, и зовёт в свои сени,
безнадёжно закрыв рубежи,
постоянная ложь во спасенье
без надежд на спасенье от лжи.
И на лошади смотрится бойко
не носящий костюмов и брюк
гордый Митич по имени Гойко,
югославский фактурный физрук.
Недоступны ни Осло, ни Мекка
на века, до скончанья времён.
Всюду красная морда генсека
в окружении красных знамён.
Но летит к нам звездой непогасшей,
мотыльком неразумным на свет
скоммунизженной юности нашей
чуть стыдливый негромкий привет.
Июльский ветерок, горяч и чист,
по лицам хлещет, как заряд картечи…
У входа в молл седой саксофонист
играет «Summertime», сутуля плечи.
Храни нас, Бог. И музыка, храни.
И души утомлённые согрей нам…
Ну что нам сорок градусов в тени,
коль рядом тени Паркера с Колтрейном?!
Позволь нам рассмотреть, бродяга-скальд,
живущий вопреки законам рынка,
как время вытекает на асфальт
из мундштука, как тающая льдинка,
и шепчет нам на языке небес,
познавших всё, от штиля и до вьюги,
что Порги точно так же любит Бесс,
как сотню лет назад на жарком Юге.
Не осознать непросвещённым нам —
мы в силах лишь следить заворожённо —
какие чудеса творятся там,
в причудливом раструбе саксофона…
Прохожий, хоть на миг остановись
и ощути, умерив шаг тяжелый,
как музыка и боль взлетают ввысь,
взрывая музыканту альвеолы.
Там, под орешником, развесившим листву,
На корточках, по старшинству
В кругу почетном восседая,
Обычай соблюдая,
Смеялись, пили
И шутили,
Вели беседы длинные за чашей
Хозяева села — отцы и деды наши.
Мы — трое школьников — стояли тут же рядом,
Сняв шапки, с любопытным взглядом,
Сложивши руки на груди покорно.
Ребячески задорно
Мы пели песни, громок был их звук,
Отцов и дедов радовался круг.
Но вот мы кончили. Тогда,
Крутя усы, поднялся тамада,
За ним, поднявши чаши налитые,
Все остальные.
Сказали нам: «Благословен ваш час!
Живите, дети, но счастливей нас…»
Прошли года. Не сосчитать потерь…
И песни наши горестней теперь.
И, настоящее слезами орошая,
Я понял, почему, благословляя,
Нам говорили старшие в тот час:
«Живите, дети, но счастливей нас…»
О вы, давно почившие! Мир вам!
Все ваши горести близки теперь и нам,
И ныне, скорби час иль радости встречая.
Детей своих в дорогу провожая,
Как вы, мы говорим: «Благословен ваш час!
Живите, дети, но счастливей нас…»
1887
Когда-то закончатся ноты
осенней порою рассветной,
и та, без которой ты мёртвый,
уйдет в никуда, в никогда…
Вот так и запомнишь ее ты —
немыслимой, инопланетной,
горячей, как кровь из аорты,
холодной, как кубики льда.
Не будет ни капли, ни йоты
того, что зовется надеждой,
закроется черная дверца
меж миром твоим и её…
Вот так и запомнишь ее ты —
чужою, смеющейся, нежной,
твоё разрывающей сердце
в лоскутья, в ошметки, в тряпьё.
И станут пустыми заботы,
мелькая бессмысленно, мимо.
И будут напрасно сонеты
слагаться при сонной свече…
Вот так и запомнишь ее ты —
единственной, вечно любимой,
с ожогом от шалой кометы
на тонком и зябком плече.
Что будет там, в посмертье, я не знаю.
Уста сомкнула тишь и гладь
Но небом грудь наполнилась земная
И знает всё, что сердцу нужно знать.
И вот они — мои единоверцы,
Те, кто сейчас, как я, глядят в окно.
Вот те, чьё замирающее сердце
Всей Божьей бесконечностью полно.
Приблудился бездомный пёс,
А в глазах — бесконечная грусть;
И хотя ты незванный гость,
Оставайся, чего уж, пусть…