пролетят эпохи
сменятся цари
только пугачёва
вечна в эм пэ три
© seaL
шпионит подлый фээсбэшник
а в перерывах на обед
читает нашу переписку
мечтая о такой любви
© BobZ
ной хлопнул дверцей отплываем
в ковчеге нету больше мест
какая тварь не оплатила
проезд
© Дмитрий Купревич
стояла простенькая мебель
часы ходили не спеша
и в кресле к этому лежала
душа
© Natalie
вам к лицу горошек
ситец и парча
а веслом поправим
линию плеча
© Муррр
Коль ты незрелым мигом овладел,
Раскаянье да будет твой удел.
А если ты упустишь миг крылатый,
Ты не уймешь вовеки слез утраты.
У дороги есть два начала,
У дороги есть два конца.
Здесь в начале звезда упала,
Там в начале слеза с лица.
Там в конце замели метели,
Здесь в конце огонек в глазах.
Мы на тот конец не успели,
Этот рядышком, в двух шагах.
Там в начале восход зовущий,
Здесь закат и покой души.
А концы- это райские кущи,
Те в которые мы спешим.
Мы счастливей немного стали,
Мы друг друга смогли сберечь.
Оказались с тобой в начале
Наших первых коротких встреч.
Хоть и пережили немного,
Но не воду же пить с лица.
У дороги есть два начала,
У дороги есть два конца.
Вся ее жизнь эпиграммой была,
Тонкой, тугой, блестящей,
Сплетенной для ловли сердец без числа
Посредством петли скользящей.
«Где ты, отец мой? Тебя я не вижу,
Трудно быстрей мне идти.
Да говори же со мной, говори же,
Или собьюсь я с пути!»
Долго он звал, но отец был далеко.
Сумрак был страшен и пуст.
Ноги тонули в тине глубокой,
Пар вылетал из уст.
В будущем далеком
Вижу зорким оком,
Как от сна воспрянет
Вся земля — и станет
Кротко звать творца,
Как дитя — отца…
И бесплодный край
Расцветет, как рай!
В дебрях южной стороны,
В царстве ласковой весны
Крошка-девочка брела.
Утомилась и легла.
Ей седьмая шла весна.
Птичек слушая, она
Увлеклась и невзначай
Забрела в пустынный край.
«Сладкий сон, слети ко мне
В этой дикой стороне.
Ждет отец мой, плачет мать.
Как могу я мирно спать?
Баю-баюшки, баю…
Я одна в чужом краю.
Разве может дочка спать,
Если дома плачет мать?
Коль у мамы ноет грудь,
Мне здесь тоже не уснуть.
Если ж дома спит она,
Дочка плакать не должна…
Ты не хмурься, мрак ночной!
Полночь, сжалься надо мной:
Подыми свою луну,
Лишь ресницы я сомкну!»
Сон тревогу превозмог.
Звери вышли из берлог
И увидели во мгле —
Спит младенец на земле.
Подошел к ней властный лев
И, малютку оглядев,
Тяжко прыгать стал кругом
По земле, объятой сном.
К детке тигры подошли,
Барсы игры завели…
И на землю, присмирев,
Опустился старый лев.
Он из пламенных очей
Светлых слез струил ручей,
И, склонив златую прядь,
Стал он спящую лизать.
Львица, матери нежней,
Расстегнула платье ей,
И в пещеру — в тихий дом —
Львы снесли ее вдвоем.
Я не буду говорить то,
что Вам хочется слышать.
И не буду объяснять,
Что нужно мне, чтобы Вам доверять…
Я не стану свою доброту на грубость менять,
Вы не сможете мне помешать.
Я буду жить и любить!
И как хочется мне писать!
Я буду молча ждать,
когда Вы перестанете меня замечать,
Правда для этого мне нужно перестать дышать.
В ярость друг меня привел —
Гнев излил я, гнев прошел.
Враг обиду мне нанес —
Я молчал, но гнев мой рос.
Я таил его в тиши
В глубине своей души,
То слезами поливал,
То улыбкой согревал.
Рос он ночью, рос он днем.
Зрело яблочко на нем,
Яда сладкого полно.
Знал мой недруг, чье оно.
Темной ночью в тишине
Он прокрался в сад ко мне
И остался недвижим,
Ядом скованный моим.
Был я крошкой, когда умерла моя мать.
И отец меня продал, едва лепетать
Стал мой детский язык. Я невзгоды терплю,
Ваши трубы я чищу, и в саже я сплю.
Стригли давеча кудри у нас новичку,
Белокурую живо обстригли башку.
Я сказал ему: — Полно! Не трать своих слез.
Сажа, братец, не любит курчавых волос!
Том забылся, утих и, уйдя на покой,
В ту же самую ночь сон увидел такой:
Будто мы, трубочисты — Дик, Чарли и Джим, —
В черных гробиках тесных, свернувшись, лежим.
Но явился к нам ангел, — рассказывал Том, —
Наши гробики отпер блестящим ключом,
И стремглав по лугам мы помчались к реке,
Смыли сажу и грелись в горячем песке.
Нагишом, налегке, без тяжелых мешков,
Мы взобрались, смеясь, на гряду облаков.
И смеющийся ангел сказал ему: «Том,
Будь хорошим — и бог тебе будет отцом!»
В это утро мы шли на работу впотьмах,
Каждый с черным мешком и метлою в руках.
Утро было холодным, но Том не продрог.
Тот, кто честен и прям, не боится тревог.
Солнце взошло,
И в мире светло.
Чист небосвод.
Звон с вышины
Славит приход
Новой весны.
В чаще лесной
Радостный гам
Вторит весной
Колоколам.
А мы, детвора,
Чуть свет на ногах.
Играем с утра
На вешних лугах,
И вторит нам эхо
Раскатами смеха.
Вот дедушка Джон.
Смеется и он.
Сидит он под дубом
Со старым народом,
Таким же беззубым
И седобородым.
Натешившись нашей
Веселой игрой,
Седые папаши
Бормочут порой:
— Кажись, не вчера ли
На этом лугу
Мы тоже играли,
Смеясь на бегу,
И взрывами смеха
Нам вторило эхо!
А после заката
Пора по домам.
Теснятся ребята
Вокруг своих мам.
Так в сумерках вешних
Скворчата в скворешнях,
Готовясь ко сну,
Хранят тишину.
Ни крика, ни смеха
Впотьмах на лугу.
Устало и эхо.
Молчит, ни гу-гу.
В горах, где веселое эхо хохочет,
И ветер прохладный играет как хочет,
За облаком белым несётся по следу,
Жил с матерью добрый один непоседа
В лачужке слепой, покосившейся, старой,
У быстрой реки под высокой чинарой.
Вот к матери добрый идёт непоседа:
«Майрик, — говорит, — я отсюда уеду.
Сижу я на месте, а это не дело…
Прости, но ужасно мне здесь надоело
В лачужке слепой, покосившейся, старой,
У быстрой реки под высокой чинарой.
Пусть жизнь унесёт меня бурным потоком,
Пройду я, как странник, по странам далёким,
И дом самыйлучший я там присмотрю,
Его, моя мать, я тебе подарю
Вместо лачужки покосившейся, старой,
У быстрой реки под высокой чинарой.»
Простившись, из дома ушёл непоседа,
Он странствовал долго по белому свету,
И дивных домов он увидел немало,
Но в странах далёких ему не хватало
Лачужки слепой, покосившейся, старой,
У быстрой реки под высокой чинарой.
Годы прошли, он вернулся не скоро
В родные, прохладные, тёмные горы.
И мать его встретила, и не корила:
«Нашёл ли, сыночек?» — проговорила
И он отвечал: «Да, майрик, нету краше
Вот этой в горах затерявшейся нашей
Лачужки слепой, покосившейся, старой,
У быстрой реки под высокой чинарой.»
Когда уходите — целуйте на прощанье,
Не стоит говорить ненужных слов.
Вы скажете губами до свиданья,
Пообещав, уйдя, вернуться вновь.
Когда уходите — целуйте на прощанье.
Целуйте, словно это в первый раз,
Который был для вас незабываемым,
Который начал ваш любви рассказ.
Когда уходите — целуйте на прощанье.
Никто не знает, сколько будет жить.
И этот поцелуй — воспоминаньем,
Не сможет на губах уже остыть.
Когда уходите — целуйте на прощанье.
Целуйте, чтобы резало в груди,
И, чтобы поцелуй на расстоянии —
Тянул к родным губам скорей придти.
Когда уходите — целуйте на прощанье
И возвращаясь — поцелуйте вновь.
И пусть не страшны будут испытанья,
Пока губами ты несешь любовь.
Я думаю, что уникален!
Другой же, думает: Я — тоже!
И третий вторит…
Миллионный…
О, боже! Как же мы похожи!
На базаре бабка чувства продавала:
— Если не за деньги, то «махну» на сало!
Подходите люди! Мой товар хороший!
Вам же будет лучше! Не жалейте грОшей!
Эх, кому любови с ревностью в придачу?!
Полкило страданий, ненависть на сдачу!
А кому по нраву подлости кусочек?
А вот эта зависть продерет до почек …
Очередь большая из зевак собралась.
Каждый похвалялся, что ему досталось.
Только я у бабки чувства не купил —
Я щепотку совести у нее спросил….
Убежало детство в поле в золотую рожь
Заблудилось в голубой дали
У меня теперь в кармане нож
Я теперь танцую на крови
Я из тех больных тоской собак
Что грызутся сворой по дворам
Для меня любая жизнь пустяк
Сможешь взять мою-отдам.
Затвердело сердце в камень мне любить нельзя
Обручён я с ледяной бедой
Погибать придётся, мне друзья
Принесут в горстях воды живой
Для меня свобода радость птица в вышине
Не поймаешь, не посадишь в клеть
Мир ещё заплачет обо мне
Дайте только время всё успеть
Не о чём жалеть не буду
Я такой как есть
Не прошу прощения не молю
Я свою мальчишескую честь
Чёрной лентой к флагам приколю
Подняв стальные паруса
Уходят в небо корабли
Дрожит холодная роса
На комьях вскопанной земли