Это там, где простиралось море,
Где небесная плескается лазурь -
Девушка с сияньем в синем взоре,
Юноша с глазами цвета бурь.
Нежная, как мрамора ваянье,
Грубый, словно горный известняк.
Девушка, как нежное созданье,
Юноша, как истинный варяг.
Слабостью и кротостью прекрасной
Образ безобидный отдавал.
Черствой, опрометчивой отвагой
Он ее вниманье приковал.
И прекрасней всех она умела
То, что не подвластно никому -
Голосом чарующим запела,
Разорвав немую пустоту…
Парень, на войне омытый кровью,
Парень, что с стрелой бывал в груди,
Воспылал языческой любовью
К деве, что виднелась впереди.
Дивная мелодия звучала
Серебром небесных соловьёв.
Он, не знав конец, забыв начало,
Шел в глубины вод на нежный зов…
Плещется у брега то же море,
Та же неба светлая лазурь…
Нет тех глаз, что были цвета горя,
Есть лишь те, что стали цвета бурь.
О, как она прелестна, как чиста,
но наш корабль в житейском море тонет.
Начать бы всё нам с чистого листа,
да чистый лист уводят ветры в доме.
Хотела в небесах парить она,
купаясь с ветром в солнечной лазури,
но бог дал в утешение вина,
и стало жить вино в её натуре.
Исчадьем ада стала звать свой дом,
а труд господний называла пылью,
смеялась над божественным судом…
…и падший ангел подарил ей крылья.
Если подумать, то наши проблемы ничтожны:
В брюхе галактики, гибнущей в звёздной войне,
Просит бактерия Маша бактерию Тошу,
Чтобы бактерия Тоша женился на ней.
Эти создания - малая часть биомассы.
Бились кометы и ходят теперь без хвостов,
Альфа-Центавра таращится огненным глазом.
Тоша готов размножаться - жениться пока не готов.
Что может быть прекраснее любви?
Я смысла в остальном не вижу.
Со мной улыбка и глаза твои…
Я жду, когда тебя увижу.
Душа моя теперь живёт тобой
И не пугает невзаимность.
Быть может, всё прописано судьбой:
И миги встреч, и дружбы близость.
Обидеть чувствами тебя боюсь,
Молчать о них уже умею.
Других ты любишь… Ну и пусть…
Любовь моя -- всего сильнее!
Тарас Тимошенко
Если утром ты чуть-чуть,
Еле-еле, как-то
В туалет проделал путь,
В пику подлым фактам,
И без всяких вэй и ой
Ты, самостоятельно
В унитаз попал струёй -
Нужно обязательно!
По совету всех светил
В области фен-шуя
Взять и… вот опять забыл!
Вспомню - допишу я.
А пока, чтоб не стареть
Делай всё, что хочется!
Зубы не забудь надеть,
Что в стакане мочатся
Понимаешь, какая беда,
Если это зовется бедой:
Мне тебя заменяет еда,
А еду не заменишь тобой.
Понимаешь, какая беда:
Ты - плечо, но когда тебя нет,
Мне поддержку твою без труда
Заменяет обычный хребет.
Понимаешь, какая беда:
Мне с тобой, спору нет, хорошо,
Но когда я одна, вот тогда,
Нет потребности, чтобы пришел.
Из любви никогда. Никогда
Не выходят сухими, как гусь.
Понимаешь теперь, в чем беда?
В том, что я без тебя обойдусь.
Не болело оно, не давало сигнал,
Просто замерло вдруг, без шумихи,
Доктор что-то писал в медицинский журнал,
Сын стоял побледневший и тихий.
Я смотрел в тишину, взгляд не мог отвести,
Видел лодку с включённым мотором.
Неизвестное что-то щемило в груди,
В доме тихо задёрнули шторы.
Я лежал на кровати, глядел в потолок,
Понимал, что я - здесь, что неспящий,
Первый раз сам с собою я вёл диалог.
Полседьмого показывал ящик
В правом нижнем углу. На экране - кино.
Я буквально почувствовал кожей,
Будто свет вижу там, где должно быть темно.
Доктор с сыном шептались в прихожей.
Я присел на кровати. Не понял никто,
Не заметил, не вскрикнул, мол, жив он,
Доктор с вешалки снял в мелкий рубчик пальто
И сказал, что погода паршива.
Я поднялся с кровати, воздушный, как пух,
Обернулся - я спал, но без храпа.
Дверь закрылась за доктором. Сын сказал вслух,
Посмотрев на меня: «Как же, папа?»
Я смотрел на себя, понимая, что жив,
Неужели сын это не видит?
Лифт спускался, я молча считал этажи,
Было тихо, как на панихиде.
Я отчетливо понял, что это сигнал,
Надо, чтобы хоть кто-то очнулся,
Сын куда-то звонил, что-то быстро писал.
- Сын, - я крикнул. Он не обернулся.
Доктор денег не взял - слишком поздний визит.
В доме стали смолкать разговоры.
Видел я, как по озеру лодка скользит,
Только звуков не слышал… мотора.
Когда-то она выходила, прикрыв колено, из тех коммуналок, где не защищают стены, где мир состоит из серых кастрюль с борщами, а коридоры старыми пахнут вещами. Она подводила стрелки, прикрыв ресницы, из дома она шагала, как за границу. И шаг - от бедра, как Мерилин в Голливуде, и знала, что будет любовь, непременно будет. А как же еще? По-другому и не бывает.
- Осталось недолго - и выпрямится кривая, - считала она, плывя полосою белой, - ведь это легко - иногда становиться смелой.
Она доходила до шумного перекрёстка. Её избивала метель, ударяя хлёстко, дожди издевались, топили в холодных лужах, но грела надежда на то, что никто не разрушит очаг, нарисованный холст в каморке у Карло, где платье простое ее до того шикарно, что дамы слегка кивают, с восторгом глядя на то, как она хороша в неземном наряде, а кавалеры в поклоне снимают шляпы, и даже собаки мохнатые тянут лапы.
Так и стояла она, а толпа спешила сквозь годы, сезоны и смены марок машинных. Метро - за пятак, сквозняки - в телефонных будках, сменивший Ивана - Фархад в непрогретой маршрутке, мобильный, занявший место почтовой марки и, кто-то, страной управляющий вместо кухарки, смесь парков цветущих и крашеных чистых скамеек, и вкус на губах - за семь неизменных копеек фруктового, что продавалось у детской площадки, и радостных криков детей, играющих в прятки. И появлялись, и пропадали пункты обмена, но только очаг нарисованный был неизменным.
И, вроде, давно расселили ее коммуналку, теперь она замужем и, заодно, театралка, и кудри ее хороши, и платье шикарно, вот, только очаг, что в каморке у старого Карло, всё так же неярко горит на холсте загрубелом,
а там, за холстом, снова жизнь - полосою белой.
Я сказать тебе об этом должен первый,
Если что не то скажу, то ты прерви.
Это вовсе не расшатанные нервы,
Просто я устал от нашей нелюбви.
Дорогая, не печалься, вытри глазки.
Знаешь, слёзы не помогут ничему.
Душу вымотал мне всю режим «безласки»,
Быт совместный, что похож так на тюрьму.
За тебя когда-то мог убить, украсть я,
На поступок мог пойти, хоть на любой.
А сейчас гнетёт меня режим «безсчастья»
И взаимная столь наша «нелюбовь».
Мы с тобою смотрим с разных колоколен,
Мы - чужие, а не так, то ты прерви.
Не хандрю, не депрессую, я не болен,
Но свихнулся лишь от нашей нелюбви.
Мне всё труднее без тебя,
Всё тяжелее расставанья,
И проживаю как во сне
Я от свиданья до свиданья.
Твои объятья дарят мне
Всегда и отдых и отраду.
И растворяют в забытье
Забот и хлОпот канонаду.
Но, что-то стала докучать
Моя зависимость тобою.
Всё тяжелее отпускать
Ты стала от себя на волю.
И по утрам с тобой борюсь
Всё тяжелей моя победа!
И грустно уж в душе смеюсь,
Что проигрыш маячит где-то.
Но я борьбу не прекращу,
Хоть ты и снов моих подружка!
Тебе я верх не уступлю,
Моя пуховая подушка!
Здравствуй, my love!
Я пишу тебе в сотый раз, и отдаю свои письма шальной волне. Скоро мой Остров привычно зальет жара. Белый песок на жаре так похож на снег… Выпавший снег на пустынность уставших чувств, и превративший мой замок в унылый скит…
Между твоей тишиной и моим «хочу» люди, вокзалы, дороги и кабаки. Странные связи / до гроба ли… до утра…/, после которых не вспомнишь ни слов, ни лиц.
Я так хотел прикоснуться к твоим мирам, им посвящая греховность своих молитв.
Ты же почти что святая. И носишь нимб. Ты - несмеянее тысячи Несмеян. И никогда не увидишь меня за ним, сколько любовью своей тебе не сияй.
Я покупал ее, брал ее просто так у проституток, у самых богатых дам. Чтобы мое одиночество в их цветах не проступало ландшафтом в твоих садах. Чтобы тебе никогда не пришлось искать несоответствия следствий среди причин - если я пил из какого-то родника, то почему же вода твоя так горчит???
Просто не думай. Как чувствуешь, так живи. Я в популярных романах не твой герой. Волки - не птицы, и с ними гнездо не свить. Только я знаю - ты чувствуешь мою кровь /каждым прерывистым выдохом в унисон /, что закипает при виде тебя во мне…
Знаешь, однажды я смог приручить твой сон:
Волк и волчица…
И белый, как снег, песок
под ослепительным солнцем…
Иди ко мне…
Ты позвони, когда не будет сил.
Когда наступит лето/или осень,
Когда поймёшь, что изнутри прогнил
И станешь привередлив и несносен.
Ты позвони, когда зима придёт,
И мелкою порошею заснежит,
На речке будет тонкий белый лёд,
А солнце появляться станет реже.
Ты позвони, когда остынет чай,
И надоест варить на ужин гречку,
Когда начнётся говорливый май
И зазвенит забытое сердечко.
Ты позвони. Пускай не скажешь слов,
Я всё пойму - молчание понятно.
Под звук секундных стрелок у часов
Ты помолчи и приходи обратно.
Казалась чародейкой из далёкой
Таинственной неведомой страны.
Менялись мыслями, мечтая о высоком.
Касанье душ дарило волшебство.
Белее белоснежного виденьем
Переливался жемчуг между строк.
Закат сменялся новою зарёю
Пройдя сквозь ночи сумрачную тень.
Горят на небосклоне полуночном
Лучи созвездий, падая в рассвет.
Тьма отступила и застыла Вечность,
Влюблённый правит - в сердце его Бог!
Любовь над миром. Все мы только звенья
Её чудес и светлых откровений!
Страница открыта - пиши что зря, не напрашиваясь в друзья!
Вот опять за окном снег.
Заметелил пути февраль.
И позёмкою скрыт след
От тебя до меня… А жаль!
Мне с другим коротать ночь.
Ты с бессонницей - визави.
И саднит на душе в точь -
Как на проводах у любви.
В тот промокший насквозь день
Счастью нашему на пути
Недоверья легла тень.
Словно пропасть.
Не перейти.
Помнишь? Бил по щекам дождь,
Маскируя следы от слёз…
И бросало меня в дрожь
От сознанья, что дальше - врозь…
Снова снег, будто белый флаг,
Брошен по’д ноги февралю…
Я пишу на стекле: «Дурак…»
И немного правей: «Люблю…»
Copyright: Ариша Сергеева, 2018
Свидетельство о публикации 118020710996