Есть Женщины мужчинам неподвластны,
Сердца их не купить и королю,
Любые происки владеть душой напрасны,
Они лишь тают от волшебного: «ЛЮБЛЮ»
Есть Женщины свободные, как горы
Глаза сверкают белизной вершин,
Их непокорные браздящие просторы
Так недоступны для любых мужчин.
Есть Женщины мужчинам неподвластны.
И нет у них цены за их любовь,
Их алые сердца так горячи и страстны,
Как спящие вулканы среди толщи льдов.
Вот и шаль прохудилась сезонная,
Что спасла от лютого холода.
Свет с небес как от злата иконного -
Накрывает заботливым пологом.
Отойдет, отогреется пахота,
Запарит и разбудит зерно.
Утром ясным, рубиново яхонтовым -
Станет колосом нежным оно.
Не найти для души краше места,
В бирюзе поднебесных озер.
Где береза стройна как невеста -
У подножия заснеженных гор.
Я песчинка, гонимая временем,
Пролетая сквозь ту красоту.
На себя то мгновение примеряю -
Чтоб сорваться Звездой в пустоту.
Зима даёт в лесу прощальный бал,
Снежинки-приглашенья рассылает,
Гостей немало разных созывает
В огромный, занесённый снегом зал.
Февраль косматый первым приглашён,
За ним метель-плясунья, злая вьюга,
Пушистый снегопад, пурга-подруга
И, полный снежной сказки, зимний сон.
И оттепель была приглашена,
Мороз и стужу тоже не забыли -
Из сил последних к торжеству спешили,
Пока до них не добралась весна.
Оркестр готов… И грузный дирижёр
Во фраке белом, замер в ожиданьи.
Зима кивнула… По её желанью
Вступил седой разноголосый хор,
И тут всё закружилось, понеслось…
Зима хохочет, ей того и надо,
Метель танцует в вихре снегопада,
И счастлив каждый приглашенный гость…
Окончен бал… Пушистый снегопад
Последствия разгула укрывает,
Во сне волшебном лес наш замирает,
Но ненадолго… Скоро, скоро март…
Казалось будет так, как было раньше:
Мундиров блеск, звон шпор и эполет,
Шуршанье шёлка… Меньше было фальши,
А благородства больше! Видел свет,
Как слово чести было всех дороже,
Его давали, чтобы выполнять!
И нравственность была тогда построже,
Ценили репутацию и стать…
Но время нам, увы, диктует моду…
Забыто всё, что дорого вчера
Ещё так было моему народу,
И жизнью движет новая игра:
Расчёт, сноровка, да уменье выплыть
Из скользкой ситуации любой,
Честь не важна, а важно только выжить,
Топя других, не глядя за ценой…
Теперь, увы, важнее счёт всем в банке,
Да ценится шуршание банкнот,
И в церковь, нарядившись, спозаранку,
Уж не идёт по праздникам народ…
Куда как интересней рестораны,
Ночные клубы, у шеста стриптиз,
Где в дыме сигарет, угаре пьяном
Остатки скромности уже скатились вниз…
Но всё ж, я по наивности надеюсь,
Что вновь придут другие времена!
Мы позабудем эту блажь и ересь,
И смыслом жизнь наполнится сполна!
Лифтерше Маше под сорок.
Грызет она грустно подсолнух,
и столько в ней детской забитости
и женской кричащей забытости!
Она подружилась с Тонечкой,
белесой девочкой тощенькой,
отцом-забулдыгой замученной,
до бледности в школе заученной.
Заметил я -
робко, по-детски
поют они вместе в подъезде.
Вот слышу -
запела Тонечка.
Поет она тоненько-тоненько.
Протяжно и чисто выводит…
Ах, как у ней это выходит!
И ей подпевает Маша,
обняв ее,
будто бы мама.
Страдая поют и блаженствуя,
две грусти -
ребячья и женская.
Ах, пойте же,
пойте подольше,
еще погрустнее,
потоньше.
Пойте,
пока не устанете…
Вы никогда не узнаете,
что я,
благодарный случаю,
пение ваше слушаю,
рукою щеку подпираю
и молча вам подпеваю.
Мы получаем иногда людей от Бога,
Сначала их не ценим, не храним.
За идеалом отправляемся в дорогу,
Бросая тех, кто понимал нас и любил.
И странствуем потом от тела к телу,
Пренебрежительно посланника забыв.
А он почувствует и не простит неверность,
Вдруг хлопнет дверью, ничего не объяснив.
Мы возвращаемся опять к исходной точке,
Где одиночество нальет стакан печали.
Ночами пьем ее, не спим, кусаем локти,
Осознаем - то что, искали - потеряли.
И ничего нельзя уж изменить,
Не починить поломанный подарок.
Им лишь однажды наградила жизнь.
А он разбился от предательства ударов.
И того, кто умён, и того, кто красив,
Небо в землю упрячет, под корень скосив.
Перевод - Г. Плисецкого
Когда мы из жизни уйдём в мир иной,
Слезу не проронит наш шарик земной.
Мир этот большой не заметит потери,
Навечно закроет для нас свои двери.
Планете без разницы, то, что нас нет,
Всё также светить будет солнечный свет.
Шуршит жухлый лист и трава под ногами,
А небо такое же над головами.
В большом муравейнике масса людей,
Никто не заметит конца наших дней.
Нас не было раньше и позже не будет,
Хлопочут в заботах различные люди.
Вот где-то порядок, а где-то бедлам,
Бегут все, бегут по каким-то делам.
Всё также шуметь будут рынки, базары,
Наполнены лавки различным товаром.
Под игом правителей будет народ,
Правителей будет доить всякий сброд.
Военные будут готовить оружье,
Затем воевать, если вдруг будет нужно.
Разбойники грабить, воры воровать,
Купцы то, что надо и хлам продавать.
Влюблённые будут пылать на свиданьях,
Ревнивцы скисать в бесполезных страданьях.
Мужьям будут жёны тайком изменять,
Мужья себе будут любовниц искать.
Наивного ждёт, как наживу мошенник,
В скиту Бога в свете увидит отшельник.
Голодные будут о хлебе мечтать,
Предатели будут друзей предавать.
Богатые мучиться будут от скуки,
Тоска и печаль для них главные муки.
Убийства идти будут также по кругу.
Брат брата, кум кума, подруга подругу.
Всё будут и будут людей убивать,
Мать сына абортом, а сын свою мать.
Чтоб дело жило, будут верные клятвы,
Стучать на соседей всегда будут дятлы.
И кто-то с ума от страданий сойдёт,
Клад кто-то забытый случайно найдёт.
Научиться мудрый секретным приёмам,
Без действий всё будет в его мирном доме.
Он пьяным научиться быть без вина,
Дом будет, как чаша богатством полна.
И кто-то упорно всё будет трудиться,
А кто-то развратничать и веселиться.
И всё это делаться будет без нас,
Родились однажды и умерли раз.
И всё на земле, под землёй и над нами,
Всё занято будет своими делами.
И Солнце с утра будет также вставать,
А ночью всё также оно будет спать.
Мир был, есть и будет несчитано лет,
Нас не было, были, и вот уже нет.
Все знают, умрут, но не знают когда,
Но знать не хотят, что уйдут навсегда.
Надеются, помнить родные их будут,
Простят, помянут и в душе не осудят.
Останутся дети и внуки, и дом,
Которых учил он сидеть за столом.
Останутся стёжки, дорожки, тропинки,
И место, где встретились две половинки.
В конце то концов будет камень могильный,
Исписанный текстом достойным и стильным.
В граните гравёр выбьет имя твоё,
Но время пройдёт, не найдут ни чего.
Разрушится дом, дети, внуки умрут.
Ни вспомнит никто ни тебя, ни твой труд.
Исчезнут тропинки, и даже проспекты,
Исчезнут с могильными камнями тексты.
Останутся только великих дворцы,
Останутся в памяти наций отцы.
Глаз радовать будут великие храмы,
Великих картины, без имени дамы.
Останутся строки великих поэм,
Все тексты другие сотрёт вечный тлен.
Звучать будут только бессмертные песни,
Создатели их может будут известны.
Вот то, что останется, может и нет.
Пройдёт вот ещё миллион быстрых лет.
Мгновение в вечности нашей вселенной,
Всё в мире сотрёт колесо перемены.
Лишь миг в вечной жизни галактик, планет,
Померкнет и Солнце, его яркий свет.
Не будет намёка на храмы и башни,
На всё человечество умное наше.
Дворцы, пирамиды, творенья людей,
Поглотит во чрево безжалостный змей.
Исчезнет первичного знанья крупица,
Исчезнет навечно и не повторится.
Исчезнет мельчайший живой организм,
Исчезнет пространство, верх, центр и низ,
И бездна вселенной сольёт свет и тьму
И МИР ПРЕВРАТИТСЯ ЛИШЬ В ТОЧКУ ОДНУ.
Бейты написаны по мотивам рубаи Омара Хайяма.
И того, кто умён, и того, кто красив,
Небо в землю упрячет, под корень скосив.
Горе нам! Мы истлеем без пользы, без цели.
Станем бывшими мы, бытия невкусив.
Перевод - Г. Плисецкого
От себя ли ты сам бежишь,
Запираешь на ржавый ключ?
Ты стал мягок и так сыпуч,
Что от домыслов плохо спишь.
То спокойствие, что извне, -
Алкоголь для растопки льдин.
Ты расчерчен длиною вен,
По которым течешь один.
На мокром асфальте - кленовые листья.
Всесильная осень вступила в права.
Природа неспешно меняет обличье…
В сомнениях мечутся мысли, слова.
Оркестр симфонический или гармошка?
Уместна бестактная правда в речах?
Кого пожалеть: отощавшую кошку
иль голубя-жертву в голодных зубах?
Пройти безучастно, приняв бескультурье?
За правду стоять, равнодушие прочь?
Снимать телефоном шутя, балагуря,
чужое несчастье? Пытаться помочь?
Измучена мать алкоголиком-сыном.
Внезапная смерть забирает его…
- Теперь ей полегче! - решили «всем миром».
Что чувствует мать, им понять не дано?
Одобрить Цветаеву или Донцову?
Чьи строки поддержат, надежду неся?
Пытаться добиться ответа простого?
Решить однозначно вопросы нельзя.
Витают сомнения листьями клёна…
В подслащенном воздухе пахнет костром…
Листва под ногами шуршит увлечённо,
подсказки диктует смешным «шепотком».
Блажен! - в ком совесть умерла,
Себя винить ни в чем не нужно,
Плевок на землю, как и в душу:
Все одинаково легко!
Канон Андрея Критского звучит!
Все пали на колени под словами.
Молитва сильная очистит, исцелит
И благодатью поплывёт над нами.
Мы бьём поклоны до земли,
Стараясь скинуть все грехи и вины
Душой почувствовать незримые следы
Святага Духа и Отца и Сына.
Звучит с амвона «Господи прости!
Нас неразумных и никчемных…»
И души наши с миром отпусти,
Найдя частички искренности верной.
Помилуй, Господи, прости и пожалей!
У всякого из нас к Тебе путь свой.
Надежды, веры и любви излей
Над каждою склонённой головой.
автор Людмила Купаева
Я на свете боюсь больше смерти,
Что рука не коснется руки,
Что с тобою не будем близки,
Затерявшись в людской круговерти.
Что сгорят все надежды в огне
Иль с дороги собьюсь ненароком,
А под утро в тиши одинокой
Не в моем ты появишься сне.
Что укроет нежданно туман
Наши чувства густой пеленою,
Где тоска подступает волною
И не вылечить душу от ран.
Что наступят без радости дни
На гранитные глыбы похожи
И ты станешь обычным прохожим,
Но до боли сердечком храним.
Что все то, чем дышу и живу,
Как снежинка весною растает
И душа, бесприютно скитаясь,
Не увидит тебя наяву.
Ветер тихо поет про любовь.
Ливень лужицы струями чертит.
Что с тобою не встретимся вновь,
Я на свете боюсь больше смерти.
Copyright: Ирина Стефашина, 2016
Свидетельство о публикации 116061610509
никто не сможет его принять как есть, у стоящего стихотворения млн продолжений …
В поисках приключений
Сижу на кухне, ем печенье,
А попа жаждет приключений.
И вот, мы с попою вдвоем
За приключеньями идем.
Идем, а перед нами лужа.
Нам обойти бы лужу нужно.
Но попа говорит: «Ох зря!»
Но попа говорит «Ныряй!»
Как свиньи вышли мы из лужи:
Штаны в грязи, и я не лучше.
От нас аж за версту смердит.
Глядь - за забором пёс сидит.
И нам, таким прекрасно-милым
Конфету есть и топать мимо.
А попа шепчет: «Вот так праздник!
Давай собачечку подразним?»
Дразнили мы и там и тут,
И где-то через пять минут,
Мы с попою вовсю визжим,
От пса свирепого бежим.
Мы убежали только-только,
Но попа хочет лезть на горку.
И с горки мы на полпути
В крапиву кубарем летим.
Все грязные и с синяками
В слезах мы прибегаем к маме.
Шепчу: «Меня ругать не надо.
Все попа, попа виновата»
Каким-то красочным журналом
По попе звонко била мама.
И говорила, причитая:
«Ох, непослушная какая!»
А я кричу: «Спасите, люди!
Мы с попой больше так не будем!!»
***
Уж сколько лет прошло - не знаю.
С улыбкой это вспоминаю.
Сижу на кухне, ем печенье,
А попа жаждет приключений.
Была страна чудесная, большая,
На карте мира много лет назад.
О СССР я с болью вспоминаю.
Иной теперь на прошлое мой взгляд.
Тогда казалось: слишком звонок пафос,
Сверкал фонтан из сладостных речей.
Была у руководства эта слабость:
Со всех сторон хлестал тогда елей.
Теперь хочу я вспомнить добрым словом
КПСС и многих из властей.
Простить им очень многое готова,
Вернув хотя б частицу их идей.
Был строй другим, социализмом звался.
Ценился труд рабочих и крестьян.
В нём лозунг был - труд, равенство и братство.
Страной не верховодил чистоган.
В ней старших уважали и дружили,
Не выгоду ища, и не навар.
На бедных и богатых не делили.
Не хвастали, не знали про пиар.
Там был заслон от мерзости экрана,
Распущенность судилась и разврат.
Не славилась порочная путана,
Не шли рядами геи на парад.
Там было всё бесплатно и доступно:
Учёба, медицина и жильё.
Поэтому народ был дружелюбный,
И было добрых планов громадьё.
Распалась очень сильная держава.
Казалось нам - стоять ей во веках.
Сберечь бы хоть Россию от расправы
Предателей в сановных пиджаках.