У сильных женщин на окне цветы:
Фиалки разноцветной паутинкой.
Разбитые наивные мечты
И песни на виниловых пластинках.
У сильных женщин грустные глаза,
До ужаса любимая работа.
Их не пугает за окном гроза
И разные тревоги и заботы…
Им хочется порой кричать навзрыд,
На цыпочках не лезть в чужие беды,
Не врать совсем, что больше не болит
И слышать от кого-то: «Жди. Я еду»…
Возможно, кстати, есть пушистый кот
И чайник на плите в смешной цветочек.
Не в радость (отчего бы?) новый год.
И много в жизни точек, точек, точек…
У сильных женщин сердце под замком.
Их часто, так сложилось, предавали…
И, если подступает к горлу ком,
Сочувствую,
Ведь вы себя узнали…
СОЮЗ НЕРУШИМЫЙ… Как же гордо -это звучало… И что же с нами стало…9 МАЯ… Что в сердце гордая рана… Сквозь толпу, где за руку мама… Где «хитрый» армянин в руку лишнюю гвоздику… Где черкешенка со спелой черешней лишнюю горсть в детскую ладошку… Где гордый грузин, то из Мимино… Где хохол-это ласково… Где чеченец… не нарицательно… Верни меня туда, где я ещё не сирота… где мама жива… И где страна- жива…
Пепел прошлых обид…
…жжет усталое сердце…
Догорает костер…
…остывает душа.
Не согреться тобой…
…мне тобой не согреться.
Все исчезло, как дым…
…наши планы круша.
Понимали с тобой…
…мы друг друга по вздохам…
Что случилось сейчас?..
…ничего не пойму.
Небо к нашим мольбам…
…очевидно, оглохло
И летит сущий мир…
…в непроглядную тьму.
Гаснет в небе звезда…
…боль сочится по венам.
Плачет тихо свеча…
…средь бумаг на столе.
Сколько видели слез…
…опустевшие стены.
Сколь бессонных ночей…
…утопало во мгле.
Сколько было пустых…
…и надежд… и сомнений…
Недосказанных фраз…
…недописанных слов.
Сколько было с собой…
…бестолковых сражений
Не щадивших любовь…
…убивавших любовь.
Сколько раз ты швырял…
…в раны соли и перца.
Сколько раз по ночам…
…было трудно дышать.
Пепел прошлых обид…
…жжет усталое сердце.
Догорает костер…
…остывает душа.
Мы не с Европой — это минус, но не под нею — это плюс!
И мотылек, которому я снюсь,
и мотылек, который снится мне, —
одна и та же солнечная грусть,
развеянная ветром по весне.
Я выбрал это изо всех времен,
но кажется, что я еще не жил:
мне новы звуки всех земных имен,
но так знаком тревожный шорох крыл.
От сумерек брусничного листа
до самых дальних, самых ярких звезд
вся жизнь моя в пространство пролита,
и все оно во мне переплелось.
И если я чего-нибудь боюсь,
то взмаха крыльев в сонной тишине.
Но ласков Бог, которому я снюсь,
и светел Бог, который снится мне.
О опрометчивость моя!
Как видеть сны мои решаюсь?
Так дорого платить за шалость —
заснуть?
Но засыпаю я.
И снится мне, что свеж и скуп
сентябрьский воздух. Все знакомо:
осенняя пригожесть дома,
вкус яблок, не сходящий с губ.
Но незнакомый садовод
разделывает сад знакомый
и говорит, что он законный
владелец.
И войти зовет.
Войти? Как можно? Столько раз
я знала здесь печаль и гордость,
и нежную шагов нетвердость,
и нежную незрячесть глаз.
Уж минуло так много дней,
а нежность — облаком вчерашним,
а нежность — обмороком влажным
меня омыла у дверей.
Но садоводова жена
меня приветствует жеманно.
Я говорю:
— Как здесь туманно…
И я здесь некогда жила.
Я здесь жила — лет сто назад.
— Лет сто? Вы шутите?
— Да нет же!
Шутить теперь? Когда так нежно
столетьем прошлым пахнет сад?
Сто лет прошло, а всё свежи
в ладонях нежности
к родимой
коре деревьев.
Запах дымный
в саду всё тот же.
— Не скажи!—
промолвил садовод в ответ.
Затем спросил:
— Под паутиной,
со старомодной чёлкой длинной,
не ваш ли в чердаке портрет?
Ваш сильно изменился взгляд
с тех давних пор, когда в кручине,
не помню, по какой причине,
вы умерли — лет сто назад.
— Возможно, но — жить так давно,
лишь тенью в чердаке остаться,
и всё затем, чтоб не расстаться
с той нежностью?
Вот что смешно.
1963
Песня об органисте, который в концерте известной певицы заполнял паузы, пока певица отдыхала
Рост у меня
Не больше валенка.
Все глядят на меня
Вниз,
И органист я
Тоже маленький,
Но все-таки я
Органист.
Я шел к органу,
Скрипя половицей,
Свой маленький рост
Кляня,
Все пришли
Слушать певицу
И никто не хотел
Меня.
Я подумал: мы в пахаре
Чтим целину,
В вoине — страх врагам,
Дипломат свою
Преставляет страну,
Я представляю
Орган.
Я пришел и сел.
И без тени страха,
Как молния ясен
И быстр,
Я нацелился в зал
Токкатою Баха
И нажал
Басовый регистр.
О, только музыкой,
Не словами
Всколыхнулась
Земная твердь.
Звуки поплыли
Над головами,
Вкрадчивые,
Как смерть.
И будто древних богов
Ропот,
И будто дальний набат,
И будто все
Великаны Европы
Шевельнулись
В своих гробах.
И звуки начали
Души нежить,
И зов любви
Нарастал,
И небыль, и нечисть,
Ненависть, нежить
Бежали,
Как от креста.
Бах сочинил,
Я растревожил
Свинцовых труб
Ураган.
То, что я нажил,
Гений прожил,
Но нас уравнял
Орган.
Я видел:
Галерка бежала к сцене,
Где я в токкатном бреду,
И видел я,
Иностранный священник
Плакал
В первом ряду.
О, как боялся я
Свалиться,
Огромный свой рост
Кляня.
О, как хотелось мне
С ними слиться,
С теми, кто, вздев
Потрясенные лица,
Снизу вверх
Глядел на меня.
Летели облака, летели далеко,
Как мамина рука, как папино трико,
Как рыбы-корабли, как мысли дурака,
Над окнами земли летели облака, летели облака.
Летели купола, дороги и цветы,
Звоня в колокола беспечные, как ты,
Как капли молока, как здравствуй и прощай,
Как недопитый чай, летели облака, летели облака.
Летели кирпичи, солдаты старых стен,
Драконы перемен, богема и бичи.
Не страшная война, не горькое вино,
Печальная страна, а в ней твое окно, а в ней твое окно.
Летели не спеша, порхали неглиже,
Как юная душа в сгоревшей парандже,
В Даос и Вифлеем, к окраине земли,
От глупых теорем, оставленных в пыли, летели облака.
Зажгу на кухне свет из века-сундука,
Где крылья много лет искали седока,
Достану, разомну, пристрою на спине
И запущу весну, и облака во мне, и облака во мне.
Летели облака.
Летели облака.
Летели облака.
Твои глаза ночей огни,
От них душа поет.
Мне говорят нельзя, ни, ни
Чужое, не твое.
Мне говорят мои друзья
Не стоит портить кровь.
Мне говорят, что мне нельзя
Чужую брать любовь.
«А как же я?» им говорю,
«Я человек, не тать.
И если я ее люблю,
То стану воровать.»
Бороться буду и в борьбе
Победу одержу.
Такую цель я дал себе"
Я это им скажу.
Скажу, что без любви нельзя
Ни жить и не дышать.
Поэтому, мои друзья
Вам лучше не мешать.
Говори со мной, говори о счастье и горести,
говори со мной бесконечной повестью,
пока не взлетел самолет, пока не дрогнуло тело поезда,
не погасла звезда на севере,
горизонт не растаял в дрожащем мареве,
говори последней листвой на дереве,
говори беззвучием понимания.
Говори со мной —
так правдиво, чтоб даже боязно,
пусть этот случай не вписан в полис, но
голос твой лечит не хуже прополиса,
так что выберусь, оклемаюсь, выстою,
только говори со мной —
взглядом, прикосновением, выстрелом,
первым младенческим выкриком,
самой предсмертной истиной.
Каким-то далёким утром, утонувший в своём бесправии,
я пойму, наконец, как стоило жить правильно;
и стоять у дороги, тишина, лишь сухой шёпот гравия —
и чириканье птиц, бессмысленное и прекрасное,
что за жизни у нас? такие до странности разные —
только ты в этот горький безмолвный час,
разговаривай со мной, разговаривай.
Пусть не слышит никто, пусть я буду казаться выжившим
из ума, сумасбродом, из дома однажды вышедшим,
и никак не найдущим дорогу обратно, выцветшим
словом от долгого обращения —
голос твой будет нитью, надеждой, поводом,
будет верой без вечного «ну-а-что-потом?»,
будет причиной и лучшим доводом
через жизнь домой возвращением.
Верши задуманное молча, ибо откровенных мочат!
Ведь, стены не за тем, мол, ими подпирать …
Они лишь для того, чтоб их могли прославить,
А, подпереть стеной, дабы, герой воспрял,
Для рифмы — не вопрос… Здесь, можно, и подправить
Плачет льдинка, пронзённая солнцем,
А зиме нет дороги назад.
Птичий гомон, весна за оконцем,
Правит миром загадочный март.
Он, как жизнь моя, переменчив,
То согреет, то в лёд закуёт,
Утром солнечен он и застенчив,
Ну, а вечером вьюга поёт.
Пусть суров и морозом пугает,
Но наполнит он воздух весной,
Свежесть, солнце, душа расцветает,
Март ведёт нас к весне за собой!
Есть люди, как будто открытые книги,
С душой нараспашку любому недугу:
Ты плачешь — они появляются мигом,
Упал — подставляют не ногу, а руку,
Скрутила печаль — утешают сердечно,
Разбиты коленки — так рядом с зелёнкой.
С такими не страшно ни в реку, ни в вечность.
Такие, с Душой, а не просто с душонкой.
Есть люди-«вулканы» — с глубокой натурой,
И дна не видать, будто смотришь в колодец.
Такие годами молчат, брови хмурят
И часто клянут ни за что безысходность.
Но если взорвутся накопленной болью,
Сжигают людей, города, даже страны.
А после безвольно, с немою мольбою
«Уснут» до поры люди-горе-вулканы.
Есть люди, как солнце, что греют лучами
Любого, кто просто окажется рядом.
Словами, руками, молчаньем, делами,
Улыбкой и тёплым, безоблачным взглядом.
Есть люди «дожди», проливаясь слезами,
То землю питают, то рушат плотины.
Пугая чернеющими небесами,
В минуту затишья готовые хлынуть.
Есть люди-«рассветы» и люди-«закаты»,
Родные, как дом, а есть люди-пустышки.
Есть точки начала и есть не возврата.
Есть Люди. А есть, увы, просто людишки.
В душе моей свет отразился
Улыбки твоей лучезарной.
Растаяли грустные мысли
И сердце, что было печально,
Наполнилось радостным светом,
Наполнилось музыкой счастья.
Ты — муза. Ты будешь воспета.
Лишь это сейчас в моей власти.
Не быть мне с тобой больше рядом.
Другому ты жизнь посвятила.
Оставив одну мне отраду —
Тобой как небесным светилом,
Как яркой звездой восхищаться,
Твоей красоте посвящая
Стихи о безоблачном счастье,
О том, о котором мечтаю.
Мечтаю с тобой быть, родная,
А это, увы, невозможно,
Но сердце моё не страдает.
Мне радостно, хоть и тревожно.
Ты счастлива с ним несомненно.
Я рад за тебя и желаю
Лишь радостных, ярких мгновений,
Земного уютного рая…