Что-то случилось и произошло, и мир стал совсем другим, совсем не таким, каким был ещё вчера, или даже немного ранее, или давно и задолго … Он стал гораздо страшнее, стал ещё жёстче и ещё суровее и злее. Он и так-то был не очень ласков ко мне, но, вдруг, всё стало гораздо хуже, чем было до этого, и это нечто случившееся внесло некую безапелляционную определённость, и всё расставило по своим местам, и разложило всё по своим полочкам и прочим затаённым уголочкам …
Да, всё так и есть, и сегодня, наверное, один из самых страшных и чёрных дней моей пятидесятилетней жизни. Ведь именно сегодня я убедился в том, чего так страшно боялся всегда, и думал, что это никогда не случится со мной. И что пытался отвести на потом, или совсем на вовсе и никогда, и от чего хотел огородить и уберечь себя. Но это пришло, но это случилось, случилось как-то неожиданно и внезапно, как будто я вдруг получил прискорбную весточку или траурную телеграмму. И я не хочу осознавать и верить в это, но от этого никуда невозможно деться, т.к. это произошло независимо и автономно от меня, произошло это свершившееся событие, и не спросило у меня, желаю ли я этого …
Ну, как же быть, ну что же теперь сделать и предпринять, я как-то совсем растерялся и потерял ориентацию от этого случившегося события. Ну почему это произошло именно со мной, а не прошло мимо меня, наверное, это какая-то кара, расплата и кара за грехи, или просто наказание за нехорошие дела и прочие поступки …
Но ведь должен же быть какой-то выход, ведь не бывает же совсем тупиковых ситуаций. Так как же найти правильное решение и не ошибиться, наверное, нужно что-то сделать и предпринять и совершить этот первый шаг, и пересилить себя, и осуществить этот трудный поступок. Не нужно показывать слабину и раскисать, как кисель и расписываться в своей беспомощности, ведь я же должен быть сильным и мужественным, ведь я же, в конце концов, мужчина …
А что, если собраться с силами и позвонить ей, позвонить прямо сейчас, позвонить и, не таясь, сказать ей о том, что теперь я всё знаю. Нет, я теперь не просто всё знаю, на данном этапе я стопроцентно уверен в этом и убеждён, зачем скрывать очевидные факты и вводить её в заблуждение, ведь тайное всё равно когда-нибудь становится явью. Так зачем же всё откладывать на потом, нужно облегчить душу, и свою, и её тоже. Возможно, нам обоим от этого станет гораздо легче, ведь она тоже страдает, страдает от этой неизвестности и неопределённости. Не дай бог она ещё что-то сделает с собой, совершит какой-то необдуманный шаг или иные деяния и поступки. Нет, нужно скорее звонить и предостеречь её от этого, и не позволить ей дать это предпринять. Ну и что из того, что теперь мы с ней стали совсем другие, совсем ещё более разные и непохожие друг на друга. И эта узнанная мной определённость развела нас намного дальше друг от друга, и, возможно, приблизила нас к точке не возврата, той точке, которая может быть преодолена и после которой не будет уже возвращенья к началу. Не будет этого возврата назад к былому счастью и бытию, или это не было счастьем, а была просто иллюзия или мечта, и мы прятались за неё, и прикрывались ей, и жили так, маскируя свои истинные отношения …
Нет, все-таки обязательно нужно скорее позвонить ей и внести ясность и определённость. Ну и что из того, что теперь, я понял, что стал совсем другим, мы и раньше во многом отличались друг от друга, и она часто не понимала меня, а в отдельных случаях даже и не хотела этого делать. Но ведь не всё же это так смертельно и предопределённо, и ведь многие же как-то живут с этим, и находят примирение и выход из создавшегося тупикового положения, и не рушат всё так сразу и с плеча, необдуманно, не взвешенно и в горячке …
Ну, всё, больше нет мочи и терпежа !!! Эта невысказанность и недосказанность просто убивает меня, и у меня больше нет сил, терпеть и выносить всё это. И рука судорожно шарит по карманам и разыскивает сотовый телефон, а пальцы, как бы автоматически и на автопилоте, набирают её до боли знакомый номер, тот номер, по которому я звонил много раз, много раз, как теперь, много раз в моей предыдущей, совсем другой до этого известия жизни. И эта тревожная тишина ожидания долгожданного гудка, кажется, длится бесконечно и бесконечно, но вот сейчас уже всё, чу, слышишь …, уже совсем сейчас, уже совсем скоро прозвучит этот долгожданный гудок, и я услышу её такой близкий и родной голос, да, вот сейчас это должно случиться и произойти …
«Алло» - говорит моя жена. «Здравствуй, дорогая» - отвечаю я ей, - «Худшее подтвердилось, я сегодня был у эндокринолога, и анализы определили у меня наличие сахарного диабета …».
Вот так и произошло это мало радостное событие, и меня поставили на учёт в поликлинике по месту жительства, и стал я одним из многочисленных «сладких people - человеков» …
В мире произошло что-то невероятное, наверное, случилось какое-то чудо, или это планеты выстроились в таинственную волшебную цепочку, и в нашем дворе появилась строительная техника и прочие технические приспособления и устройства.
Небольшой, хлопотливо рокочущий экскаватор, своим железным ковшом, раз, за разом вгрызаясь в землю, планомерно образовывал глубокую траншею, обнажая при этом проржавевшие трубы. Работники водоканала, облачённые в одинаковые синие робы, важно и неторопливо стали возводить ограждение вокруг места проведения запланированных инженерных работ. И всё вокруг ожило и «закипело», и сердце радовалось такой положительной динамикой, и в душу закрадывалась вожделенная надежда, на то, что наконец-то закончатся наши мытарства, и прекратятся эти постоянные перебои с обеспечением горячей водой, а наши водопроводные краны будут постоянно наполнены этой прекрасной горячей жидкостью.
И вот, как-то поутру, в очередной выходной, моя жена повела на прогулку нашу маленькую собачку. Детская площадка, через которую пролегал её путь, была ещё пуста, и только маленький мальчик, лет семи, озабоченно прогуливался вдоль выкопанной траншеи, внимательно и оценивающе рассматривая все те изменения, которые произошли в результате реализации проводимых строительных мероприятий.
Заметив мою жену, и оторвавшись от своих исследований, маленький мальчик подошёл к ней и поздоровался. «Здравствуйте» - сказал мальчик. «Здравствуй» - поздоровалась с ним моя жена. «Это, наверное, у вас чехуа-хуа» - уверенно констатировал мальчик. «Нет, это той терьер» - ответила ему моя жена. «Да?» - удивился мальчик. «Но всё равно они очень похожи, такие же маленькие, наверное, они родственники» - произнёс он. «А вы знаете, что здесь происходит, и для чего разрыли эти глубокие ямы?» - поинтересовался мальчик, перейдя на другую тему. «Это, наверное, будут менять трубы» - ответила ему моя жена. «Да!» - гордо произнёс мальчик - «Это будут менять трубы, пойдемте, я вам покажу, что они уже сделали».
И маленький мальчик повёл мою жену на экскурсию вдоль этих не до конца разрытых коммуникаций, с важным видом и обстоятельно рассказывая ей и о возведённом строительном вагончике, и об экскаваторе, и о новеньких трубах, поблёскивающих на солнце своими чёрными «воронёными боками», и о прочих инженерных устройствах, встреченных ими на пути … Он это делал столь серьёзно, деловито, и последовательно, что невольно вызывал улыбку у моей жены, которую ей приходилось скрывать, дабы не нарушать проведение столь ответственного мероприятия, бескорыстно организованного этим юным, стремящимся к познаниям, созданием.
Так, неторопливо прогуливаясь, они обошли всю строительную территорию, и опять вернулись на детскую площадку, ровно на то место, откуда у них началась эта экскурсия. «Ну, вот, я вам всё и показал» - сказал мальчик. «Спасибо, тебе за это» - ответила ему моя жена, - «Теперь мне стало всё понятно, и было это очень интересно и доходчиво» - констатировала она свой ответ. «Да, не за что» - ответил мальчик, - «Мне и самому было интересно вам про это, про всё, рассказывать. А завтра вы сюда опять придёте?» - поинтересовался он. «Приду» - ответила ему моя жена. «Ну, тогда до свидания» - сказал мальчик, и деловитой походкой отправился куда-то по своим делам. «До свидания» - ответила ему вслед моя жена.
Вот так и завершилась её очередная прогулка с собачкой, совмещённая с получением полезной информации о событиях, происходящих в нашем дворе на строительной площадке, так обстоятельно рассказанная маленьким пытливым исследователем …
Осень уже близилась к своему завершению. День выдался пасмурным, правда, было ещё не очень холодно, но приближающаяся зима уже напоминала о себе дыханием леденящего ветра. Небо затянуло невзрачными серыми облаками, и периодически принимался моросящий дождь, хотя иногда и проглядывало поблекшее осеннее солнце. Уставший вечерний город, прочувствовав хлябкое состояние погоды, тоже выглядел таким же серым, невзрачным и унылым. Улицы были заполнены редкими прохожими, которые, открыв зонты, а которые и без зонтов, спешили по своим делам. Порывистый ветер накатывающими волнами поднимал с влажного тротуара намокшие листья, собирая их у бордюров в небольшие скопления.
По улице неторопливо перемещался уже не очень молодой мужчина, который в отличие от других, казалось, никуда не спешил. Он шёл без зонта, хотя зонт и был у него в портфеле, просто по сложившийся привычке он практически никогда не пользовался им, правда, если уже не шёл настоящий ливень. Мужчина был задумчив, и создавалось такое впечатление, что он не замечал ничего вокруг, ни торопливо проходящих мимо прохожих, ни непогоды, накрывающей его плотной пеленой моросящего дождя, ни луж, небольшими озерцами, скопившимися в углублениях кое-где потрескавшегося асфальта. Так он одиноко брёл, неторопливо помахивая в такт шагов, своим кожаным чёрным портфелем, и его мысли были далеки от реальности и были не очень веселы. А эти серые пасмурные осенние сумерки сочетались и с его настроением, и моросящий дождь напоминал ему о уже прошедших годах, которые пролетели как-то быстро и незаметно. И почему-то эти воспоминания вызывали грусть и сожаление, как будто от какой-то понесённой утраты, и ему было одиноко, тревожно и одиноко в этом огромном мире его памяти.
ОДИНОЧЕСТВО
Там, где шумели непокорные ветра,
Там, где луна в ночи слезой блистала,
Горела одинокая звезда
И небо, пламенем холодным, обжигала.
Остались в памяти прошедшие года,
И жизнь уже нельзя начать сначала,
Как разные у речки берега,
Не суждено соединить в одно начало.
Как сломанные птицы два крыла,
Как парус одинокий у причала,
Печали накатившая волна,
Струной скрипичной тихо зазвучала.
А стаи унеслись под облака,
Оставив птицу с перебитыми крылами,
И одиночество, как незажжённая свеча,
Не осветит дорогу перед нами.
Там, где шумели стылые ветра,
Там, где луна в ночи слезой стекала,
Судьбы уже прошедшая пора,
Звездой потухшей на траву упала.
Облака немного рассеялись, и сквозь них проглянуло заходящее осеннее солнце. В этот момент молодой человек, шедший мужчине навстречу, остановился и поздоровался с ним. Мужчина, бегло взглянув на него, и не обращая никакого внимание на прозвучавшее приветствие, хотел пройти мимо, но молодой человек, сделав шаг навстречу, опять поздоровался с ним.
Последнее время мужчина вёл замкнутый образ жизни и вряд ли заговорил с кем-то незнакомым ему на улице. Иногда, даже заметив промелькнувшее знакомое лицо, он, дабы избежать банальных разговоров, старался незаметно затеряться и спрятаться за спинами прохожих. Порой даже люди, раздававшие всякие рекламные агитки, казалось, чувствовали это и практически не предлагали их ему никогда. Только задумчивость и то, что он шёл как бы на «автопилоте» затормозило его обычно бурную реакцию возмущения на такую наглую, по его мнению, бестактность, инстинктивно срабатывающую в другое время. Он протянул вперёд руку, пытаясь отстранить молодого человека и пройти мимо него, но молодой человек не уступил ему дорогу и снова поздоровался с ним. Мужчина остановился и поднял на незнакомца отстранённый взгляд. «Здравствуйте» - в очередной раз поприветствовал его молодой человек. «Здравствуйте» - уставшим голосом ответил мужчина. «Вы не узнаёте меня?» - спросил молодой человек. «Нет» - равнодушно ответил мужчина. «А вы внимательно посмотрите, неужели я вам никого не напоминаю?» «Нет» - уверенно ответил мужчина. - «И вообще это начинает мне чертовски надоедать, знаете ли, я несколько не расположен к беседе, тем боле не намерен отгадывать какие то ребусы - узнаёшь, не узнаёшь, и вообще, молодой человек, шли бы вы своей дорогой и не морочили мне голову». «Извините» - смутился молодой человек, - «Просто я подумал, что вы обрадуетесь, или хотя бы узнаете меня». «Ни того, ни другого» - констатировал мужчина, - «Так, что прощайте и всего вам хорошего».
Посчитав разговор завершённым, мужчина, раздражённо ворча, продолжил свой путь. «Подождите» - недоуменно окликнул его молодой человек, - «Этого не может быть, вы не можете меня не узнать, ведь я - это вы, только много раньше, неужели вы не помните себя в юности?». Мужчина остановился и пристально посмотрел на молодого человека. Он вспомнил, что в позапрошлом году, делая в квартире ремонт, он натолкнулся в книжном шкафу на альбом со старыми фотографиями. Перелистывая его и скептически оценивая эти фото, он не особо придрался к своему раннему изображению, хотя во все периоды жизни и в детстве, и позднее он не нравился сам себе, и всегда несколько стеснялся сего внешнего вида. Из-за этого, как ему казалось, он не сумел достичь в жизни определённых высот, хотя, в общем, то и был разносторонне развит и у него имелись определённые таланты, которые ввиду данного комплекса, не удалось развить до достаточно высокого уровня. Сравнивая с тревогой смотрящего на него молодого человека и свои фотографии, приблизительно такого же периода времени, он не мог чётко сопоставить все детали в точности, и хотя у него была неплохая зрительная память, он не мог воспроизвести детальное изображение своего лица со старых фото и сравнить его с внешностью незнакомца. Абсурдность положения заключалась ещё и в том, что он никогда не оказывался в такой ситуации и поэтому никак не мог сосредоточиться. Ведь он мог узнавать других людей, даже тех, кто ему встречался давно, и не смотря на возрастные изменения, узнавал их. А тут совсем другое дело - требовалось узнать себя молодого, да ещё встреченного, как это не странно, в реальной жизни. Кроме того, за последние годы с его внешностью произошли значительные перемены, он прибавил в весе, на голове появились залысины, да и фигура приобрела какие-то округлые формы. Ввиду этого он обращал внимание только на отдельные детали своего лица - чисто ли выбрит, не торчат ли волосы, считая, что не стоит в очередной раз расстраиваться, пристально рассматривая своё отражение в зеркале и любоваться на ещё более не нравившуюся ему внешность.
Мужчина перестал больше напрягать свою память, тем более что в его душу закралось какое-то смутное сомнение: «Да кто его знает, может быть, это действительно происходит, да и молодой человек внушает доверие». Немного успокоившись, он спросил: «Так что же вы один такой, или вас много, и откуда это вы,
До этого слегка моросящий дождь вдруг не на шутку разошёлся, и явственно ощутив всепроникающую промозглую сырость, мужчина зябко вздрогнул и как бы пробудился от забытья. «Привидится же такое наваждение» - подумал он и, ускорив шаг, торопливой походкой заспешил на ближайшую остановку трамвая. Впопыхах он оглянулся и в неясном сумраке уходящего дня увидел одинокую фигуру юноши, пристально всматривающуюся ему вслед. «Привидится же такая чертовщина» - опять подумал мужчина, поднимаясь на подножку подошедшего трамвая, уносящего его в неизвестную даль предстоящей жизни …
ЧАСЫ УХОДЯЩЕГО ВРЕМЕНИ
Всё в этой жизни имеет свой конец и своё начало. Закончится и этот спектакль, и уставшие артисты разойдутся по своим гримёрным, а зрители покинут свои места и в наступивших сумерках полудрёмного города торопливо заспешат разъехаться по своим квартирам. И тишина наполнит опустевшее пространство, и только часы, висящие на стене в фойе театра, продолжают свой ход, неумолимо отсчитывая время до начала действия следующего представления.
А дождь стучит в окно,
А дождь стучит по крышам.
Как будто ход часов,
Вдали идущих, слышен.
И мокрые следы,
На полотне асфальта.
И душу рвёт струна,
Тоскующего альта.
Окончится спектакль,
И опустеют ложи.
Уставший музыкант
Помятый фрак отложит.
И время не вернуть,
Не сделать рокировки.
И мчит ночной трамвай
К конечной остановке.
Разведены мосты,
Кончаются маршруты.
Считают уж часы
Последние минуты.
В ночной проём окна
Врывается ненастье.
И не найти следов
Потерянного счастья.
Ненастье за окном,
Стекает дождь по крышам.
И только ход часов
Чуть уловимый слышен.
Доброе слово ещё никому не помешало, да и доброе дело тоже, наверное, вряд ли кому-то помешает …
Вот, например, есть у меня собачка, красивая маленькая чёрненькая собачка, с белыми лапками, белой шейкой и белой грудкой, очень похожая на той терьера, только немного побольше, покрасивее, да и умнее гораздо, хотя по всем породным экстерьерам и бракованная. Но ведь не за породистость же мы так их любим, а за бескорыстную преданность и искреннюю любовь к нам, порой граничащую с безумием. Хотя мне кажется, что мы этого и не заслуживаем вовсе, не заслуживаем такой беззаветной любви к нам. Ведь если положить руку на сердце и чистосердечно во всём признаться, то мы халтурим в исполнении своих обязанностей к ним, чего-то не додаём, где-то не догуливаем, а когда-то и обижаем их своим невниманием, да и поругиваем их частенько. Ведь одни и те же события и свершённые поступки мы понимаем по-разному, они по-своему, по собачьему, ну, а мы по своему, по человечьему. И оценка этих свершённых событий у нас разная, они думают, что совершили хорошие дела и поступки, ну, а мы порой просто негодуем от таких, свершённых на их взгляд положительных мероприятиях. Это, например, я о ботинках, которые они трепетно охраняли в период нашего отсутствия, и немного увлекшись этим процессом, потрепали их, так, как, на их взгляд, эти самые ботинки немного не слушались их, и вели себя очень отвратительно.
Если Вы спросите меня, почему я думаю, что это маленькое, доброе, чёрно-белое создание по имени, если на английский манер, то Тим, а если по-русски, то просто Тимофей или Тимка, умнее многих его собратьев, то я, скорее всего, затруднюсь ответить. Ведь, наверное, каждый хозяин думает также, и хозяйское эго каждого владельца какого либо нашего меньшего собрата всегда найдёт массу достоинств и конкурентных преимуществ именно его питомца перед другими аналогами. Но я точно уверен, что уж мой-то Тимка, не уступит в своём интеллекте и стремлении к новым познаниям и самосовершенствованию, даже самым «овчаристым» овчаркам, не говоря уж о всяких там малоссах, или прочих габаритных созданиях. Пусть уж только они, эти малоссы, а также их габариты и их хозяева, не обижаются на меня. Ведь спроси у них про их чада, и они также будут расхваливать своих подопечных питомцев.
Так вот, для того, чтобы мой сообразительный партнёр по прогулкам достиг такого совершенства, мне, конечно же, пришлось потрудиться и поработать над его воспитанием, ведь рос то он не совсем спокойным «ребёнком». И, вырываясь в стремительном броске на прогулку из проёма подъездной двери, он оглашал близлежащую округу таким истошным лаем, смешанным с визгом, что беззаботно гуляющие прохожие, шарахались в разные стороны, как от ревущей пожарной машины, или какой иной специальной техники, оснащённой мощной сиреной, и с удивлением, нескрываемым ужасом и тревогой, рассматривали это маленькое, хрупкое создание, издающее такие невообразимые звуки, ожидая увидеть колосса, а не это мелкое недоразумение.
Вот тут-то, на заре его детства, юности и взросления мне и пригодилось и доброе слово, и доброе дело, да и иные добрые способы воздействия на его поведение мною также были реализованы. Теперь Тимофею уже шесть лет, он всё также красив, умён и непредсказуем в своём стремлении познания мира и самосовершенствования, и мы часто говорим с ним на эти темы. Да, наряду со знанием всех положенных собакам команд и правил этикета, а также умением преодолевать всевозможные барьерчики и иные препятствия, Тимка научился, и разговаривать. А издаваемые им звуки различны, и произносятся осмысленно, в зависимости от той или иной создавшейся ситуации, но уж очень особенно ему удаётся слово мама. Это, наверное, оттого, что он любит её больше всех на свете, даже больше своих любимых сахарных косточек, и своего любимого плюшевого мишки, которого он ей всегда приносит. И, не смотря на то, что играется с ним вот уже года четыре или более, он, ввиду его деликатности и аккуратности, своего мишку очень бережёт и трепетно относится к нему, хотя правда и приходилось его штопать уже раз несколько. Это я про мишку, а не про собаку соответственно, не подумайте чего плохого.
Да, много чего произошло за эти шесть лет нашего совместного проживания, но это другая история, а эту я хочу закончить о собаках и их собачьих отношениях. Вот ведь какие они эти собаки, и маленькие, и большие, и чёрные, и белые, или других пород, цветов и оттенков, и всё у них почти так же, как и у людей, или очень похоже. И слова они также любят добрые, да и добрые дела тоже любят, наверное, а больше всего они любят своих хозяев, порой даже кажется, что до безумия. Вот бы и люди научились любить себе подобных также, да и не очень подобных любить научились бы тоже, пусть не до безумия, пусть с умом, но бескорыстно, преданно и постоянно, и в ответ получали такую же радость …
Да, никому ещё не помешало доброе слово, да и доброе дело тоже, наверное, вряд ли кому-то помешает …
Уже который год подряд выдаётся замечательная осень. И нынешняя тоже не была исключением. Удивительно долго держалась плюсовая температура, и практически не было этих серых, слякотных, затянувшихся нудных дождей.
Где-то в начале ноября выпала первая «крупа» и я, как научила меня в детстве бабушка, отсчитал сорок дней и пометил дату в календаре, пришедшуюся приблизительно на 15 декабря, в очередной раз решив проверить народную примету выпадения постоянного снега и наступления настоящей зимы. И чем ближе приближалась эта виртуальная дата, тем всё больше и больше хотелось белоснежно искрящегося снега.
Несмотря на затянувшееся бесснежье, город стал облачаться в новогодние наряды. В ранних сумерках стали зажигаться разноцветные гирлянды, а в витринах магазинов появились красочные ёлочки, снежинки, нарядные деды морозы и всякие забавные новогодние зверюшки. Но без снега, все эти «приукрасы» выглядели как-то неестественно, и не сочетались с серым, пыльным асфальтом и таким же посеревшим городским пейзажем, а глазу уже хотелось этого яркого белого контраста и пушистого новогоднего снега, но он всё не выпадал и не выпадал.
И вот, как-то однажды поутру, выводя на прогулку свою маленькую собачку, по имени Тимофей, и открыв подъездную дверь, эта ранняя утренняя темнота встретила нас ещё нетронутой ничьими следами первозданной девственностью, искрящегося в свете уличных фонарей, пушистого снежного покрывала. И от этого всё стало вокруг как бы светлее, и сердце наполнилось какой-то необъяснимой радостью и ожиданием приятного новогоднего сюрприза и волшебства …
Тимофей сначала будто бы оторопел от такой белизны, но потом стал, обрадовано носиться в этом кружеве лёгких, сверкающих снежинок и, принюхиваясь, глубоко зарывал свой нос в это снежное одеяло и пофыркивал от удовольствия. Он это делал так долго и деловито, что я не выдержал и с улыбкой спросил у него: «Так чем же Тимка пахнут эти выпавшие снежинки?». И он, с восторгом смотря мне в глаза и помахивая своим коротеньким хвостиком, что-то поскуливал в ответ, как будто пытался объяснить, чем же они пахнут на самом деле …
Не подвела народная примета, и постоянный снег действительно выпал чуть позже отмеченной мной в календаре даты.
«Смотрите, смотрите !!! - Я увидел фиолетовую ворону!» - закричал Всезнайкин.
«И я увидел фиолетовую ворону!» - заметил Замечайкин.
«И я тоже увидел фиолетовую ворону!» - повторил Повторяйкин.
«И я, и я, и я тоже !!!» - закричали все остальные …
Только обычная, невзрачная, серая ворона, не увидела никого, кроме крикливой стайки чирикающих воробьёв, суетливо прыгающих по запылённому асфальту тротуара …
Еду в маршрутке. Все места заняты. Народ разношерстный - вечные учащиеся с телефонами и спящие мамаши.
Один пассажир выделяется - спортивный костюм, кожаная куртка, туфли и кепка. Хорошо хоть без семечек. Привет, так сказать, из опаленных 90-х.
Входит бабулька. Ничего особенного: кошачье пальтецо, платок, сумка с колесами. Роста маленького, но жилистая, как плетеный кнут.
Обводит взглядом салон. Смотрит на парня в куртке и кепке. Тот поворачивается и цедит:
- Чё пялишься, кочерга… Дома надо сидеть, а не шляться.
Салон замирает. Мамаши втягивают головы в плечи, а учащиеся еще глубже влипают в телефоны. Бабка медленно выпрямляется и выдает:
- Слышь, сява… Пока ты еще у своего папаши в яйцах не плавал, я уже по 146-й на зоне чалилась. И хату держала… Мы таких фуфелов, как клопов давили.
У парня начинает подниматься кепка и глаза расширяются.
- Да я… это…
- Засохни, фраерок. Ты хоть вкуриваешь, с кем на толковище вышел?
- Все, мать, все… Извини, Бога Ради… Попутал…
И он выскакивает на первой же остановке.
Бабуля садится на его место.
На руке замечаю татуировку «ЛСЧВ» - Люблю Свободу, как Чайка Воду…
Аристократка
Григорий Иванович шумно вздохнул, вытер подбородок рукавом и начал рассказывать:
- Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место.
А в своё время я, конечно, увлекался одной аристократкой. Гулял с ней и в театр водил. В театре-то всё и вышло. В театре она и развернула свою идеологию во всём объёме.
А встретился я с ней во дворе дома. На собрании. Гляжу, стоит этакая фря. Чулочки на ней, зуб золочёный.
- Откуда, - говорю, - ты, гражданка? Из какого номера?
- Я, - говорит, - из седьмого.
- Пожалуйста, - говорю, - живите.
И сразу как-то она мне ужасно понравилась. Зачастил я к ней. В седьмой номер. Бывало, приду, как лицо официальное. Дескать, как у вас, гражданка, в смысле порчи водопровода и уборной? Действует?
- Да, - отвечает, - действует.
И сама кутается в байковый платок, и ни мур-мур больше. Только глазами стрижёт. И зуб во рте блестит. Походил я к ней месяц - привыкла. Стала подробней отвечать. Дескать, действует водопровод, спасибо вам, Григорий Иванович.
Дальше - больше, стали мы с ней по улицам гулять. Выйдем на улицу, а она велит себя под руку принять. Приму её под руку и волочусь, что щука. И чего сказать - не знаю, и перед народом совестно.
Ну, а раз она мне и говорит:
- Что вы, - говорит, - меня всё по улицам водите? Аж голова закрутилась. Вы бы, - говорит, - как кавалер и у власти, сводили бы меня, например, в театр.
- Можно, - говорю.
И как раз на другой день прислала комячейка билеты в оперу. Один билет я получил, а другой мне Васька-слесарь пожертвовал.
На билеты я не посмотрел, а они разные. Который мой - внизу сидеть, а который Васькин - аж на самой галёрке.
Вот мы и пошли. Сели в театр. Она села на мой билет, я - на Васькин. Сижу на верхотурье и ни хрена не вижу. А ежели нагнуться через барьер, то её вижу. Хотя плохо. Поскучал я, поскучал, вниз сошёл. Гляжу - антракт. А она в антракте ходит.
- Здравствуйте, - говорю. - Здравствуйте.
- Интересно, - говорю, - действует ли тут водопровод?
- Не знаю, - говорит.
И сама в буфет. Я за ней. Ходит она по буфету и на стойку смотрит. А на стойке блюдо. На блюде пирожные.
А я этаким гусем, этаким буржуем нерезаным вьюсь вокруг её и предлагаю:
- Ежели, - говорю, - вам охота скушать одно пирожное, то не стесняйтесь. Я заплачу.
- Мерси, - говорит.
И вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом и жрёт.
А денег у меня - кот наплакал. Самое большое, что на три пирожных. Она кушает, а я с беспокойством по карманам шарю, смотрю рукой, сколько у меня денег. А денег - с гулькин нос.
Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул. И молчу. Взяла меня этакая буржуйская стыдливость. Дескать, кавалер, а не при деньгах.
Я хожу вокруг неё, что петух, а она хохочет и на комплименты напрашивается.
Я говорю:
- Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть.
А она говорит:
- Нет.
И берёт третье. Я говорю:
- Натощак - не много ли? Может вытошнить.
А она:
- Нет, - говорит, - мы привыкшие.
И берёт четвёртое.
Тут ударила мне кровь в голову.
- Ложи, - говорю, - взад!
А она испужалась. Открыла рот, а во рте зуб блестит.
А мне будто попала вожжа под хвост. Всё равно, думаю, теперь с ней не гулять.
- Ложи, - говорю, - к чёртовой матери!
Положила она назад. А я говорю хозяину:
- Сколько с нас за скушанные три пирожные?
А хозяин держится индифферентно - ваньку валяет.
- С вас, - говорит, - за скушанные четыре штуки столько-то.
- Как, - говорю, - за четыре?! Когда четвёртое в блюде находится.
- Нету, - отвечает, - хотя оно и в блюде находится, но надкус на ем сделан и пальцем смято.
- Как, - говорю, - надкус, помилуйте! Это ваши смешные фантазии.
А хозяин держится индифферентно - перед рожей руками крутит.
Ну, народ, конечно, собрался. Эксперты.
Одниговорят - надкуссделан, другие - нету.
А я вывернул карманы - всякое, конечно, барахло на пол вывалилось - народ хохочет. А мне не смешно. Я деньги считаю.
Сосчитал деньги - в ббрез за четыре штуки. Зря, мать честная, спорил.
Заплатил. Обращаюсь к даме:
- Докушайте, - говорю, - гражданка. Заплачено.
А дама не двигается. И конфузится докушивать.
А тут какой-то дядя ввязался.
- Давай, - говорит, - я докушаю.
И докушал, сволочь. За мои-то деньги. Сели мы в театр. Досмотрели оперу. И домой. А у дома она мне и говорит своим буржуйским тоном:
- Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег - не ездют с дамами.
А я говорю:
- Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение.
Так мы с ней и разошлись. Не нравятся мне аристократки.
НЕРВНЫЕ ЛЮДИ
Недавно в нашей коммунальной квартире драка произошла. И не то что драка, а целый бой. На углу Глазовой и Боровой.
Дрались, конечно, от чистого сердца. Инвалиду Гаврилову последнюю башку чуть не оттяпали.
Главная причина - народ очень уж нервный. Расстраивается по мелким пустякам. Горячится. И через это дерётся грубо, как в тумане.
Оно, конечно, после гражданской войны нервы, говорят, у народа завсегда расшатываются. Может, оно и так, а только у инвалида Гаврилова от этой идеологии башка поскорее не зарастёт.
А приходит, например, одна жиличка, Марья Васильевна Щипцова, в девять часов вечера на кухню и разжигает примус. Она всегда, знаете, об это время разжигает примус. Чай пьёт и компрессы ставит.
Так приходит она на кухню. Ставит примус перед собой и разжигает. А он, провались совсем, не разжигается.
Она думает: «С чего бы он, дьявол, не разжигается? Не закоптел ли, провались совсем!»
И берёт она в левую руку ёжик и хочет чистить.
Хочет она чистить, берёт в левую руку ёжик, а другая жиличка, Дарья Петровна Кобылина, чей ёжик, посмотрела, чего взято, и отвечает:
- Ёжик-то, уважаемая Марья Васильевна, промежду прочим, назад положьте.
Щипцова, конечно, вспыхнула от этих слов и отвечает:
- Пожалуйста, - отвечает, - подавитесь, Дарья Петровна, своим ёжиком. Мне, - говорит, - до вашего ёжика дотронуться противно, не то что его в руку взять.
Тут, конечно, вспыхнула от этих слов Дарья Петровна Кобылина. Стали они между собой разговаривать. Шум у них поднялся, грохот, треск.
Муж, Иван Степаныч Кобылин, чей ёжик, на шум является. Здоровый такой мужчина, пузатый даже, но, в свою очередь, нервный.
Так является это Иван Степаныч и говорит:
- Я, - говорит, - ну, словно слон, работаю за тридцать два рубля с копейками в кооперации, улыбаюсь, - говорит, - покупателям и колбасу им отвешиваю, и из этого, - говорит, - на трудовые гроши ёжики себе покупаю, и нипочём то есть не разрешу постороннему чужому персоналу этими ёжиками воспользоваться.
Тут снова шум, и дискуссия поднялась вокруг ёжика. Все жильцы, конечно, поднапёрли в кухню. Хлопочут. Инвалид Гаврилыч тоже является.
- Что это, - говорит, - за шум, а драки нету?
Тут сразу после этих слов и подтвердилась драка. Началось.
А кухонька, знаете, узкая. Драться неспособно. Тесно. Кругом кастрюли и примуса. Повернуться негде. А тут двенадцать человек впёрлось. Хочешь, например, одного по харе смазать - троих кроешь. И, конечное дело, на всё натыкаешься, падаешь. Не то что, знаете, безногому инвалиду - с тремя ногами устоять на полу нет никакой возможности.
А инвалид, чёртова перечница, несмотря на это, в самую гущу впёрся. Иван Степаныч, чей ёжик, кричит ему:
- Уходи, Гаврилыч, от греха. Гляди, последнюю ногу оборвут.
Гаврилыч говорит:
- Пущай, - говорит, - нога пропадёт! А только, - говорит, - не могу я теперича уйти. Мне, - говорит, - сейчас всю амбицию в кровь разбили.
А ему, действительно, в эту минуту кто-то по морде съездил. Ну, и не уходит, накидывается. Тут в это время кто-то и ударяет инвалида кастрюлькой по кумполу.
Инвалид - брык на пол и лежит. Скучает.
Тут какой-то паразит за милицией кинулся.
Является мильтон. Кричит:
- Запасайтесь, дьяволы, гробами, сейчас стрелять буду!
Только после этих роковых слов народ маленько очухался. Бросился по своим комнатам.
«Вот те, - думают, - клюква, с чего же это мы, уважаемые граждане, разодрались?»
Бросился народ по своим комнатам, один только инвалид Гаврилыч не бросился. Лежит, знаете, на полу скучный. И из башки кровь каплет.
Через две недели после этого факта суд состоялся.
А нарсудья тоже нервный такой мужчина попался - прописал ижицу.
Пожалуй любовь - это самое страшное, сильное, важное, что нам приходилось переживать. Боль от потери любимого человека порой бывает сильный самой любви. Когда человека не становится в твоей жизни, ты начинаешь дума «зачем?» «почему?» «если бы, да все было не так» начинаешь копаться в себе, находить оправдание себе и тому, кто ушел. И если ты та сторона от которой ушли, которая еще любить, тебе никогда не понять, того, кто ушел. Сколько бы ты не копался в смысле его фраз, в действиях, поступках, ты не поймешь почему от тебя ушли, почему тебя любили, а потом перестали. Самое лучшее, что ты можешь сделать для себя это перестать любить, забыть, отпустить и перестать, считать, что этот человек тебе был предназначен судьбой и больше ты никогда не полюбишь. Легко сказать!!! Сделать это возможно, но так трудно. Забыть человека который сидит в тебе, как заноза в сердце, вытащить не возможно, забыть нельзя. Ты весь в нем. Все вокруг тебе напоминает о нем, город, вещи, собственный дом и любая фигня, ты видишь во всем его. И так хочется, чтобы существовали таблетки от любви, ты ее выпил и больше сердце не хочет разорваться на части от мысли, что этот человек не любит тебя, и никогда не будет с тобой. Тебе самому не нужна больше эта любовь, ведь теперь это совсем не любовь - фигня, которая сидит у тебя внутри и говорит «страдай, страдай, он не любить тебя, поэтому ты и страдай». Тебе хоть в лоб скажи «- я не люблю тебя, я никогда с тобой не буду» ты не перестанешь думать об этом человеке. Мы любим не известно за что, не известно почему. Мы можем любить человека даже, если очень не счастливы с ним, даже если он нас не любит, мы любим. Но придется понять, таких таблеток нет. Как бы ты не любил, кого-либо, тебе придется жить без него и самое главное быть счастливым. Твое самокопание, 101 мысль на ночь, «как же я люблю его (её)», ничего не изменят. Вас больше нет, если он ушел - это его выбор. Если он тебя не любит, люби хотя бы ты себя. Нельзя делать свое жизнь несчастной от того, что какой-то человек тебя не любит. Боль будет с тобой до тех пор, пока ты позволяешь ей быть.
Внимание - основополагающая и важная часть поведения мужчины в отношениях с женщиной. Как только внимание ослабевает, начинаются проблемы… Выход? Знаки внимания - необходимость, о которой сильной половине человечества нужно помнить. И это не только и не столько подарки, скорее обрадуйте любимую сюрпризом, в качестве которого может выступить даже простой поцелуй или слова благодарности за превкусный ужин. И все праздники и годовщины тоже нужно помнить, как бы вам это трудно ни было. При этом подобное требует практики на протяжении всей совместной жизни, если пара в этом заинтересована. К сожалению, мужчины считают это бредом и ненужной тратой времени, всему виной ЛЕНЬ-МАТУШКА…
Пока человек еще склонен переоценивать самого себя в ущербокружающему миру, до тех пор он заграждает себе доступ к высшему познанию
Когда я чувствую симпатию к человеку, то, прежде всего, ячувствую лишь мое отношение к нему. Если в моем суждении, в моем отношении янахожусь в зависимости исключительно от этого чувства радости, симпатии, тоэтим я выдвигаю на первый план свою личную природу; я навязываю ее миру. Яхочу, таким как я есть, включить себя в мир, а не принять мир свободно, предоставляя ему жить сообразно действующими в нем силами. Каждая склонность, которой следуют слепо, мешает видеть в верном свете окружающие вещи. Следуясклонности, мы как будто врываемся в окружающее, вместо того, чтобы дать открытьсяему и почувствовать его в его ценности.
Нужно использовать радость лишь для того, чтобы через нееприйти к пониманию вещи, которая доставляет мне радость. Если радость являетсядля меня лишь поводом пережить какое-либо свойство вещи, то этим переживанием яобогащаю мой внутренний мир.
Для познающего наслаждение и страдание, радость и горедолжны быть поводом, благодаря которому он учится у вещей. От этого исследующийне становится тупым к радости и горю; но он возвышается над ними, чтобы онираскрыли ему природу вещей.
И того же, чего ищущий познания добивается для своегомышления, должен он добиваться и в своих поступках. Они должны следоватьзаконам благородной красоты и вечной истины, вопреки мешающим влияниям состороны его личности.
В обыденной жизни люди в своих поступках руководствуютсятем, что их лично удовлетворяет, что приносит им плоды. Благодаря этому онинавязывают течению мировых явлений направление своей личности. Они неосуществляют истинное, предначертанное в законах духовного мира; ониосуществляют требования своего произвола. Лишь тогда действуешь в согласии сдуховным миром, когда следуешь исключительно его законам.
Себялюбивая человеческая воля не может давать предписанияистине; наоборот, сама эта истина должна стать властителем человека, должнапроникнуть насквозь все его существо, сделать его отображением вечных законовстраны духа. Он должен преисполниться этими вечными законами, чтобы излить их вжизнь. - Так же строго, как за своим мышлением, должен ищущий познаниянаблюдать и за своей волей. Благодаря этому он становится со всей скромностью - без гордости - вестником мира истины и красоты. Ибо нельзя достичь духовнойжизни посредством одного лишь созерцания; ее надо достичь путем переживания.
Тот, кто может подняться до духовных областей, знакомится с замыслами, которые заложены в основе нашего мира. Как живые, зародышевые
зерна еще лежатздесь прообразы, готовые принять разнообразнейшие формы
мысле-существ. Когда эти зародышевые зерна вводятся в нижние области, тогда
они как бы начинаютвсходить и проявляются в самых различных обликах. Идеи,
с помощью которыхчеловеческий дух творчески выступает в физическом мире,
суть лишь отражения, тени этих зародыше-мысле-существ высшегодуховного
мира. Наблюдатель, обладающий «духовным слухом», поднявшийся из нижних
областей «страны духов» в эти верхние ее области, видит, как звучание и звуки превращаются в"духовный язык". Он начинает воспринимать «духовное
слово», черезкоторое вещи и существа уже в «словах», а не только в музыке,
открывают ему свою природу. Они говорят ему, как называется это в
«духоведении», свои «вечные имена».
Обама в Сочи не приедет. Горе-то какое. Геи не пускают. Франсуа Олланд - тоже отказался. Почему, не сказал, но всем и так все понятно - в России притесняют геев.
Смотришь на эту истерику международного масштаба по поводу российской государственной гомофобии и задаёшься идиотским вопросом: а почему в качестве главных интересов гей-сообщества нам представляют право на пропаганду гомосексуализма и на гей-парады? Это правда действительно то, что для гея важнее всего? Это и есть - самые фундаментальные его потребности?
Если это так, что значит, правду говорят эти странно одетые люди, все увешанные крестами, про то, что геи - враги человечества?
Подождите, постойте, притормозите. ЗАЧЕМ им гей-парад? Зачем им несовершеннолетние? Это же нелогично! Интересы гомосексуалистов лежат в совершенно другой области, которая никак с парадами и несовершеннолетними не пересекается. Это ведь они авторы вполне справедливой формулы «какое вам дело, что два взрослых человека делают в своей спальне?».
И правда - какое мне дело? Никакого.
Тогда какое им дело до гей-парада и несовершеннолетних? Должно быть никакого. Однако имеем то, что имеем.
А у их увешанных крестами оппонентов - у них что, нет ничего важнее, чем запрещение книг Джоан Роулинг за пропаганду колдовства?
Почему такая накалённо-идиотская форма борьбы за права, что с одной стороны, что с другой?
Я этим вопросом постоянно задаюсь. Почему в Европе такой шум вокруг рождественских ёлок? Они правда так мешают мусульманам, которые чтят пророка Ису? Кто придумал, что ёлка оскорбляет мусульман? Им больше всего в этой жизни ёлка мешает, а не неоколониальная политика и отсутствие трудовых прав?
…Тут одно из двух: либо все люди на свете - идиоты, либо в этом идиотизме должна быть какая-то система. Какая-то стратегия.
И изобразить её можно крайне наглядно. Специально для наглядности я мобилизовал из памяти Василия Ивановича Чапаева и его товарищей по одноимённому фильму. А также картошку, на которой он показывал, где мы и где белые.
- …Есть стратегия! - сказал Василий Иванович, с грохотом ставя на деревянный стол, за которым уже сидели Анка, Петька и Фурманов, чугунок с дымящейся картошкой.
- Стратегия чего, Василий Иваныч? - спросил Петька и закинул ногу на ногу.
- Буржуйская стратегия по порабощению пролетариата методом создания контролируемых общественных конфликтов.
Фурманов аккуратно достал из нагрудного кармана заранее скрученную папироску и прикурил.
- Ну, и в чем же она, товарищ Чапаев?
Чапаев поставил на середину стола три картошки.
- Ну, вот смотрите. Вот тут, значит, Анка, вот тут, справа ты, Петька, а товарищ Фурманов у нас слева. А я буду тут, - Василий Иванович взял солонку и поставил напротив картошек.
- А почему это, Василий Иваныч, ты - солонка, а мы - картошки? - поинтересовалась Анка.
- Потому что вы - рабочий класс, а я - буржуй и гидра империализма. Значит, вот какое дело. Угнетаю я вас - хуже некуда. Вы работаете на меня день и ночь напролёт. Всё прибавочный продукт создаёте в поте своего трудового лица. Мозолистыми руками своими куёте моё богатство. Может быть между нами мир, совет да любовь?
- Не может, - сухо ответил Фурманов. - Не может быть мира между трудом и капиталом.
- От и я так думаю. Не может, - Чапай показал на стол. - Но как же мне быть? Вас-то вон сколько, а я-то - один. Устроите вы забастовку или революцию и отберёте у меня, у буржуя, присваиваемый прибавочный продукт. Так, что ли, получается? Против всего народа никому и ничему не устоять. Народ, он, понимаешь - сила!
Чапай грохнул кулаком по столешнице и продолжил:
- А вот скажем, что будет, если я тебе скажу, что Фурманов - гомосексуалист?
Фурманов кашлянул, но возражать не стал - партия могла и не туда назначить.
- Ну, и что? - горячился Петька. - Ну, и что? Он же ведь за наше дело! За пролетариат! За революцию! Чем он мне помешать может? Верно, Ань?
Анна не одобряла нового назначения Фурманова, но тоже понимала, что такое революционная дисциплина.
- Ничем, Петь. Ничем нам Фурманов не помешает.
- Это правильно, товарищи. Потому что ваши интересы с интересом Фурманова никак не пересекаются, потому что находятся в личном интимном пространстве, которое у вас разное. Ну, какие у вас могут быть противоречия? Никаких. Выходит, не удалось мне натравить вас на Фурманова?
- Не удалось, - отвечали Анна и Пётр.
- А что если Фурманов на вас в атаку пойдёт? - спросил Чапай и поставил картофелину, обозначавшую Фурманова, между солонкой и двумя остальными картофелинами.
- Какую атаку? - изумилась молодёжь.
- Психическую.
Чапай взял солонку и начал солить картошку-Фурманова.
- Например, скажу я ему, что вы его за человека не считаете. Гей-парадом ему ходить не даёте. Это когда люди, сняв штаны и извалявшись в перьях, бегают по улице, а все должны им говорить, что они нормальные и правильно делают, а иначе будет, значить, что вы их за нормальных не считаете и враждебно к ним относитесь.
После паузы Анка поинтересовалась:
- А это разве нормально? Вдруг дети увидят…
- Кстати о детях! А ещё я придумаю такую штуку, что всем детям обязательно будет рассказывать, что вот это вот всё - не срамота, а самая что ни на есть нормальная жизнь. И жениться этим мужикам разрешу и детей усыновлять. И воспитывать в своей эстетике.
То, что гомосексуальная эстетика и гетеросексуальная противоположны - понятно. То, что вам кажется красивым - не кажется красивым им, а то, что нравится им - вам покажется отвратительным, известно. Это механизм выживания вида, заложенный в нас эволюцией, который требует от нас оценивать мужчину как товарища, а женщину как хранительницу очага и мать потомства.
Не один раз уже об этом было говорено. Но вы лучше посмотрите, как изящно удалось решить мне мою проблему - стоило всего-навсего права, относящиеся к частной жизни, распространить на общественное пространство! От вас под предлогом признания равноправия требуют не непрепятствия, а соучастия. От вас требуют не признания прав других, а отказа от своих. От права не участвовать в чужих сексуальных ритуалах, от права не сопереживать и не одобрять чужой и чуждой вам эстетически сексуальности. Вас просто-напросто ритуально насилуют. И из права человека на частную жизнь получилось привилегированное агрессивное меньшинство, угнетающее большинство. Я лишил вас союзника! - на этом месте Василий Иванович взял щедро посоленную картофелину-Фурманова и откусил от неё кусок, - и создал конфликт, который в ваших глазах затмил тот конфликт, что у нас был до этого - конфликт из-за прибавочной стоимости. И это всё несмотря на то, что что вам, как и гомосексуалистам - нечего терять, кроме своих цепей. Только что вы готовы были сражаться за равенство против меня, а сейчас я возглавляю борьбу за равенство против вас.
- Василий Иванович! А как же нам тогда с гомосексуалистами быть? Они нам кто? Мы за них или против? - Петька явно был взволнован.
- А Ленин за кого был? - хитро прищурился Чапай.
- За интернационал, - ответил Фурманов, туша докуренную папиросу.
- Вот и мы - за него же