Раздражительность… или эмоциональная распущенность?
Для начала давайте разберёмся, что мы понимаем под словом «раздражительность». Если говорить просто, то это слишком бурная, неадекватная реакция человека на внешнее окружение: людей, события и даже вещи. Любая мелочь выводит его из себя, вызывает в нём гнев и агрессию. Вы наверняка сталкивались с такими людьми. И находиться с таким человеком рядом - просто испытание.
Рассмотрим причины возникновения раздражительности. Всегда ли они связаны с типом нервной системы, с заболеванием? А, может, это просто элементарная распущенность, неумение держать себя в руках, в конце концов просто неуважение к окружающим?
В этой статье не будем говорить о раздражительности, связанной с медицинскими проблемами. Она действительно может возникать из-за нарушений нервной, эндокринной систем, психического состояния человека, а также при других заболеваниях.
Почему возникает раздражение, когда со здоровьем у человека всё в порядке?
1. Сейчас любят говорить и сваливать на «время». «Время такое» - любимое оправдание всех отрицательных поступков и поведения. Мол, что мы можем сделать - «с волками жить - по-волчьи выть» и так далее.
Да, время не простое. То есть, с одной стороны - живи и радуйся (разрухи нет, колбасой всех накормили, от одежды и обуви полки в магазинах ломятся, машины - покупай, за границу - пожалуйста), а с другой - погоня за ещё лучшей жизнью, за ещё большими заработками, за «рублёвскими» замками, дорогими машинами, бриллиантами и «лазурными берегами». Запросы растут значительно быстрее заработной платы, требования работодателей вынуждают трудиться больше положенного. Человек выматывается, но «выше головы не прыгнешь».
Что получаем? Дома требуют, на работе требуют… Нервная система уже на пределе. Естественно, в какой-то момент можно не выдержать и сорваться.
Что же делать?
Выбирайте! Подумайте, возможно, счастье-то не только в материальном достатке, но и в спокойной размеренной жизни? Если разобраться, то человеку не так уж много и нужно. Всё остальное - это уже, может и приятные, но излишки. Счастливым можно и в глухой деревушке, а вот шикарный особняк - это «не повод» для счастья. Не загоняйте себя в этой жизни, лучше остановитесь и оглянитесь. Она же так прекрасна, эта жизнь, даже и без излишеств.
А если уж вам просто обязательно нужно достичь высокого материального достатка, то настройтесь на борьбу, и пусть каждый шаг к своему благополучию приносит вам только радость!
2. Проблемы в личной и семейной жизни, бытовые неурядицы. Но они есть у всех. Не стоит нагружать себя тем, что ты один или одна такая несчастная и поэтому все вокруг должны страдать от того, что жизнь твоя далека от идеального варианта. Надо сказать, при неурядицах в семье часто больше всех страдают наши же дети. На кого легче всего и безопаснее вылить свой гнев? Естественно, на тех, кто слабее, кто всегда простит. Очень жалко тех детей, которые попадают «под раздачу». Ещё порой достаётся пожилым родителям. Грустно всё это. Ведь это именно самые близкие и дорогие люди, которые при любых обстоятельствах будут рядом и придут на помощь.
3. Нетерпимость и неприятие других людей также часто вызывает раздражение у некоторых людей. Такое встречается в трудовых коллективах, когда человек не имеет возможности выбирать себе круг общения.
Что делать в таких случаях? Продолжать раздражиться при одном только виде неугодного вам сослуживца? А стоит ли? Кому вы делаете хуже? Возможно, объект вашего раздражения к вам-то совершенно нормально относится и спокоен, «как слон»? Это только вы накручиваете себя. А, может, просто изменить своё отношение к этому человеку, относиться с лёгкой иронией, с шуткой??? Вам же с ним в одном доме не жить, стоит ли портить свою нервную систему из-за того, что вы не можете изменить (если, конечно, вы не работодатель и избавление от вызывающего раздражение сотрудника не в вашей власти).
Примите эту ситуацию, по возможности сведите к минимуму общение с вашим раздражителем и постарайтесь изменить к нему отношение, воспринимая его таким, какой он есть. Все мы далеки от идеала.
4. Раздражение вызывает и отношение к самому/самой себе. Не та внешность, не тот гардероб, не то образование и работа, это я не умею, другое не знаю… Претензий к себе при желании можно собрать огромное количество! Ну и что? На кого вы злитесь? На родителей, на природу, на свои способности, лень??? А, может, взять себя за шкирку и встряхнуть хорошенько? При желании (очень большом желании) можно изменить в своей жизни многое, даже внешность подправить. Злиться на природу - бессмысленное дело! Только ваши действия сдвинут дело с мёртвой точки. Возможно, вы не станете королевой красоты или нобелевским лауреатом, но какие-то изменения в лучшую сторону обязательно у вас произойдут. И с этими положительными сдвигами уйдёт и ваше раздражение.
5. И вот основная причина раздраженности - это элементарная несдержанность! Это эмоциональная распущенность, невоспитанность, возможность самоутверждения за счёт других людей, на которых вы позволили вылить свой негатив. Самое низкое в этом, что «расслабиться» человек позволяет себе только на более слабых. Он не пойдёт к директору, он не выскажет всё физически более сильному. А это огромный минус вашей личности! Обидеть более слабого и беззащитного - это не подвиг! Это низкий поступок. И вы не выглядите в глазах нормального человека победителем, а только плохо воспитанным гаденьким человеком.
Научитесь быть терпимее к другим людям, научитесь уступать. Нежелание уступить, во что бы то ни стало быть первым (особенно в мелочах) очень часто является причиной нашей раздражительности. Не думайте, что уступая в чём-то другому вы показываете свою слабость. Это всё комплексы, доставшиеся нам из далёкого детства (я -первый!). Напротив, это ваша сильная сторона! Рассуждайте примерно так: «Да, возьми первый, пройди вперёд. У меня всё будет хорошо, даже если я получу это после тебя». Вас не должны интересовать такие мелочные «победы» одного человека над другим. Потому что главная задача - это стать спокойным и уверенным в себе человеком, свободным от раздражительности.
Поцелуи придуманы богами. Художник Маттео Сольтано
Matteo Soltanto - итальянский художник и сценограф родился в Турине в 1972 году, и принадлежит к известному в Италии артистическому роду. В 1993 с отличием окончил Академию изящных искусств Болоньи (Аккадемия делле Белле Арти), с этого момента начинается его путь в живописи… Принимал участие в многочисленных выставках и получил несколько наград в области живописи, включая «Премию Марлотти» в 2001 году. Наряду с живописью успешно работает, как сценограф в театрах Рима, Милана, Болоньи, Генуи и многих других значительных театрах Италии и зарубежья. В частности, в Уфимском драмтеатре (Россия) в 2009 году состоялась премьера спектакля «Скупой» Жана-Батиста Мольера, где Matteo выступил в качестве художника - постановщика. Помимо спектаклей, им оформлено множество выставок и шоу в сфере моды и телевидения (Pitti Immagine, Salone Internazionale della Moda e del Tessile, Firenze - MTV Music Television, Milano). Преподаеет историю искусства в Академии изящных искусств в Милане.
Мы не знаем, дойдет ли наша статья до сведения галицийских малороссов; если не дойдет, она будет написана напрасно, потому что собственно для них только мы пишем ее, пишем с самым искренним сочувствием к ним, с самым живейшим желанием блага им. Да и как могли бы мы не сочувствовать им?
Галицийские малороссы, или, как они себя называют, русины, отличаются всеми свойствами, общими целому малорусскому племени. А если есть племена, могущие к себе привлекать симпатию больше, чем другие племена, то именно малороссы - одно из племен наиболее симпатичных.
Очаровательное соединение наивности и тонкости ума, мягкость нравов в семейной жизни, поэтическая задумчивость характера непреклонно настойчивого, красота, изящество вкуса, поэтические обычаи - все соединяется в этом народе, чтобы очаровать вас, так что иноплеменник становится малорусским патриотом, если хоть сколько-нибудь поживет в Малороссии.
(А их положение! Это племя по преимуществу - племя поселян, доля которых тяжела. Их патриотизм чист от помысла о порабощении других: они желают лишь того, чтобы им самим было легче жить на вольном свете: никакое другое племя не хотят они подчинить себе или обижать.) Нельзя не сочувствовать им.
В землях, населенных малорусским племенем, натянутость отношений между малороссами и поляками основывалась не на различии национальностей или вероисповеданий; это просто была натянутость сословных отношений между поселянами и помещиками.
Большинство помещиков там поляки, потому недоверие простолюдинов к полякам - просто недоверие к помещикам. Когда малороссы говорят о панах, они только забывают прибавлять, что в числе панов есть и малороссы, потому что этих панов малороссов гораздо меньше, чем поляков. Но к этим панам их отношение точно таково же, как и к польскому большинству панов.
Различие национальностей не делает тут никакой разницы. О чувствах и поступках польских панов относительно поселян разных племен надобно сказать точно то же, что о чувствах малорусских поселян к панам разных племен: различие национальностей и тут не производит никакой разницы в отношениях.
От польского поселянина польский пан требовал нисколько не меньше, чем от малорусского поселянина; ни в одном из тех облегчений, какие он сделал или соглашается сделать польскому поселянину, он и не думает отказывать малорусскому поселянину.
Тут дело в деньгах, в сословных привилегиях, а нисколько в национальностях или вероисповедании.
Малорусский пан и польский пан стоят на одной стороне, имеют одни и те же интересы; малорусский поселянин и польский поселянин имеют совершенно одинаковую судьбу; если была она дурна прежде, она была для обоих одинаково дурна: насколько становится или станет она лучше для одного из них, ровно настолько же и для другого.
Мы видим также, что много богатейших панов в Галиции - чистые русины; это засвидетельствовано самим львовским «Словом». Если оно хочет быть представителем интересов русинского народа, пусть оно спросит у русинов, меньше ли, чем польские паны, брали повинностей эти русинские паны, больше ли польских панов они сделали уступок русинскому народу, - короче сказать, лучше ли было русинскому поселянину у русинского пана, чем у польского?
Слышали мы свидетельство об этом от человека, не слишком любившего льстить полякам, от человека, имя которого драгоценно каждому малороссу, - от покойного Шевченко.
…Мы начали статью тем, что будем говорить исключительно о галицийских русинах, и действительно имели в виду только их во все продолжение статьи. Она относится исключительно к делам Галиции.
Судьба остальной части малорусского племени устроена и обеспечена так превосходно, что об этой остальной части нам нечего заботиться, да и сама она не чувствует нужды иметь о себе никаких забот. Нашим русским малороссам даны все права и выгоды, каких только когда-либо желали они. Их обидеть не может теперь никакое племя.
Они благоденствуют, по совершенно верному и очень удачному выражению своего любимого поэта Шевченко. Вероятно, мы не ошибемся, предположив, что даже по мнению львовского «Слова», столь преданного законной австрийской власти над Галициею, галицийские русины должны завидовать счастью своих одноплеменников-малороссов, пользующихся ныне свободою под нашею властью.
Я никогда не расскажу тебе о настоящих днях без Тебя. О неделях и годах без тебя. О слезах в подушку без Тебя. О ногтях в ладошку, о губах почти в кровь, о побелевших костяшках сжатых кулаков. Об улыбках сквозь пелену слез. О молчавшем телефоне. О пустой квартире. О страхе ночью. О холоде. О кино не вдвоем, о завтраках не вдвоем, о винограде-вине-сыре-крышах-велосипедах-ветре-солнце-отпуске-музыке-боли-смехе-воде-расставаниях-выходных-ночах… не вдвоем…
Не вдвоем. Потому что ты не поймешь. Да, ты мой всепонимающий. Мой. Настоящий. Ты не поймешь. Потому что быть человеку одному - это неправильно. Это против законов природы. Я не хочу быть против законов Природы.
Не расскажу как тяжело снился. Как мучительно выкристализовывался. Как был не виден и не слышен. Как злилась на тебя. Как ненавидела и тут же любила. Стучала ногами. Шептала в воротник куртки. Кричала Луне, Солнцу, Небу и Морю о тебе. Пела песни, в ванной в тюбик и в зеркало. Тебе. О тебе. Как танцевала. Шаманила и ритуалила. Писала бумажки. Стучала по клавиатуре. Как покупала тебе вещи, как наполняла ими дом. Они твои. Но ты не знаешь, что они стали твоими намного раньше, чем ты сам.
Я никогда не расскажу тебе о настоящих днях без Тебя.
Все по форме. По правилам. По глянцевым журналам. По жизни. По урокам. По ударам. По не объяснениям. По взрослым. По знающим и по повидавшим жизнь". Нужно что-то оставлять себе", «Не нужно открываться полностью, без остатка»… И т. д и т. п…
Я расскажу тебе про другое. Про сложность выбора. Про метания. Про то и другое, и третье «незамужество». Про друзей. про поездки. Про книги.
Все было прекрасно, Милый. Но с тобою стало еще лучше…
Всё по женски. С хитростью как надо. / только я забыла, что ты уже знаешь, что я совсем не умею хитрить…
Я целая, видишь?..
Только я не уточню. Я не заострю. Что это были настоящие дни без Тебя. Недели и года без тебя. Слезы в подушку без Тебя. Ногти в ладошку без Тебя…
Я люблю ТЕБЯ…
Так лучше куриного супчика. Да с потрошками! Или борща по-белгородски. Плова по-фергански. Или кальмаров с луком.
А вот американцы, те - нет. Не сказал бы, что невкусно у них… Просто они - другие, отличные от нас. И к еде у них совершенно другой подход. Мы уж если сели за стол, так - основательно. Чтобы первое было, второе. Салатик. И компот. К которому, желательно, пирожок! Можно и без маслица. Мы же не французские бабушки. Но пирожок… Желательно!
А американцы - не-еет… Их же каждый день Великие дела ждут! Вот-вот, ещё часик, другой и точно - Великие! Поэтому на хавку страсть как время терять не хочется - она ж только для того и нужна, чтоб до Великого добежать! Быстренько-быстренько шмат мяса на кус хлеба - «шлёп», в тарелку что - «хлюп», всё это в момент «ха-а-ам»! И дальше… Да-альше! Новые земли Дикого Запада осваивать.
Утром самое обычное дело у них - в миску пару-тройку солидных ложек кукурузных хлопьев, колечек ли, подушечек каких, на любителя - немного изюма или орехов дроблёных, а можно и того, и другого, и полстакана-стакан молока из пакета. Холодная каша называется.
Ка-ак мне та ежеутренняя холодная каша в вермонтских столовках за неделю надоела! Вот где она у меня уже стояла! Глаза б на неё не смотрели. А тут вдруг - раз, и в пятницу вечером нас всех на выходные по частно-капиталистическим семьям разбрасывают. Мол, посмотрите, граждане-товарищи, как простой американский народ живет, благодаря неустанным заботам о нём со стороны правительства и разных демократических институтов.
Ну, а мы что? Если за просмотр денег брать не будут… А то ж у нас с командировочными. Ну, сами понимаете! Не будут брать? Так мы, вроде как, и не против. Вот так я и попал в одну американскую семью.
А в воскресенье утром хозяева первым делом спрашивают:
- Ты на завтрак какую кашу будешь? Холодную? Или горячую?
Как я обрадовался… Горячую! Конечно, так про себя думаю: «Ну, гречки, которую я с мальства не люблю, у них, скорее всего и на мою радость, нет, а вот молочной рисовой, да горячей… Почему бы и не отведать?!» И говорю (уже вслух!), что мне - неплохо бы горяченькой! С пылу, с жару…
Услышав это, хозяйка достаёт из кухонного шкафчика глубокую миску из прозрачного стекла, из пачки в ту посудину овсяных хлопьев - «бац», из-под крана воды - «хлюп», и - в микроволновку. «Ж-ж-жж»… Минуты не прошло, а передо мной на столе - «горячая» каша. Готово! Ешь, мол, что просил.
Я раз ложкой эту липкую водянистую безвкусную массу по краю колупнул, другой… Чувствую, всё, больше не могу, сейчас поплохеет. Ну, и чтобы окончательно не уронить честь родной страны прямо тут, на американский кухонный пол, спрашиваю хозяев - соль, мол, в этом доме есть?
Хозяйка молча встала из-за стола, порылась, порылась в шкафчике, достала пачку соли, протянула её мне и только после этого спросила:
- С давлением-то у тебя как?
- Да ничего, - говорю, - почти в норме. А что?
- Нет, нет! Соли, если уж хочешь… Только соль на давлении сильно сказывается. Повышает его!
Ну и чёрт с ним, давлением тем, хоть вкус какой у каши появился! Но… Водянистая присоленная бурда! Чувствую, даже всю силу воли в кулак собрать - не доем миску эту. А сам ведь напросился. Человек мне приятное хотел сделать. Зачем его беспричинно обижать? Вот только чувствую… Не доем! Опять к хозяйке:
- А масло в этом доме есть?
- Конечно! Вот, - и протягивает мне стеклянную баночку, как для приправ, с круглыми крупными дырками на крышке и каким-то желтоватым порошком внутри, - хорошее сухое масло. Без холестерина!
Посмотрел я, посмотрел на эту банку:
- А нормальное, «масляное» масло?
- Есть. Но в нём - холестерин! Что, дать всё-таки?
Еле-еле съел ту кашу. С солью. И маслом холестериновым.
Для нас главное, чтобы еда вкусная была. А американцам - чтоб полезная! Солить нельзя - давление повысится, масло куда добавить - упаси Господь. Там же холестерин! Я на это как-то сразу и внимания не обратил. Но через пару-тройку дней забрели мы небольшой русской стайкой в их супермаркет. Подкупить чего-нибудь на поздний перекус, перед самым сном. А то ведь ночью в этой Америке не кормят.
Ходим, значит, по магазину, выбираем, что и как… Один из наших и толкает меня в бок:
- Смотри, какое молоко они покупают!
Ну, смотрю. Стоят в молочном отделе пакеты-кирпичики на пол-литра. Стоят и стоят… Подходит народ, бросает пакет в тележку, катит её дальше. Один, второй, третий… Что за чертовщина? Молоко, судя по дизайну упаковки, от одного производителя. Но! В корзинку летит почему-то исключительно синий пакет. Редко-редко когда зелёный. Красные пакеты с молоком народ напрочь игнорирует!
Подхожу поближе, вглядываюсь в маркировку. Красный пакет - молоко жирностью 3,2%, зелёный - 2,5%, синий - 1,0%. Обезжиренное и маложирное. Без холестерина! Вот что, оказывается, у американского народа востребовано.
Не успел с молоком разобраться, соотечественник опять меня локтем:
- На сок посмотри!
Смотрю. Полки в супермаркете от полу до потолка и до самого горизонта им заставлены. А народ, в основном, опять за одну и ту же упаковку хватается. Сам беру пользующуюся популярностью пачку, читаю: «Джюс… Сок томатный». Так-так… Ага. Вот она, отгадка! Красным цветом выделено, да ещё и восклицательный знак, специально для не особо внимательных, проставлен. «Оне»… Без соли!
Вот так американцы за своим здоровьем следят. Главное, чтобы продукт не вкусным - полезным был. Без холестерина чтобы, без соли. Маложирный…
Но ещё больше, чем на здоровом питании, там, за океаном, народ на физической культуре повернут. Но об этом тоже - целая история. Отдельная.
О-оо. Самое то!
Нефиг, конечно, было столько жрать… А что делать? Мышей, что ли, ловить? Ага. Один раз поймал. Принёс, показал. Вот, мол, и я на что гожусь. А в результате? Чуть не оглох. Хозяйка та-ак верещала. Я думал, люстра свалится. Аж закачалась. Или это Хозяйка, когда на стол запрыгивала, её задела?
Но всё равно… Орала солидно. Васька с первого этажа потом рассказывал. Его тоже чуть Кондрат не хватил. Так где он, а где я? В самом, можно сказать, эпицентре. Вот с той самой поры и левое ухо… Точно. Вот, если так, правым слышу. Скребётся. А левым… Нет, не скребётся. Или не слышу?
Да ладно, вылазьте. Только в миске ничего нет. А в холодильник вам, серые, не пробраться. Ну, может, где завалилось что…
Вылазьте, вылазьте. Да не буду я. Одного раза хватило. Ка-ак Она тогда на столе орала…
- Брось… Брось, Пусик, эту гадость!
«Га-адость». Нет, точно у Хозяйки что-то с крышей. Мыши - это гадость? Да, мыши… Это не только ценный мех, но и легкоусвояемое диетическое мясо. Причём постное, как она и любит. Вот и пойми её. Для чего я? Для мебели, что ли?
Я, между прочим, настоящий сибиряк. Охотник. Что там эти мыши… Я и крысу могу. Только их, жалко, тут нет. Васька говорит: в подвале - море. Толпа просто крысиная. И все такие из себя крутые. Распальцовка сплошная:
- Да мы… Да у нас…
Эх… Добраться бы до подвала… Я бы…
Одному, конечно… Опасно. Место незнакомое. Обстановка непонятная. Но с Васькой мы бы там… Навели шороху! Показали бы гадам, кто в доме хозяин. Настоящий. А не так. На словах. На словах-то все мы круть просто сплошная. Куда Шаболовским до нас!
Да-аа… Вот почему кому-то - всё? Ваське и в подвал можно, и на улицу без всякого спросу. Только мявкнул, ему сразу дверь и открыли:
- Иди, иди, пройдоха желтоглазый…
Точно. Вот единственное, что у Васьки ценного, так это глаза. Огромные, жёлтые. И что? У меня и шерсть. И хвост пушистый. И глаза…
Блин… Нет. С весом точно что-то надо делать. На трюмо уже с первого раза не запрыгнуть. Позо-орище. Хорошо, что хоть Васька не видел. Плебей проклятый…
Ну, нормальные глаза. Зелёные даже лучше желтых. Ну, не такие большие. Зато ласковые. Ждущие… Чего ждущие? Все подруги, что в радиусе квартала - его. То он Мурку к мяконькой травке прижал, то с Анфиской в пушистом сугробе покувыркался… А тут? Четыре стены. Ну, окно ещё. Тьфу! Про окно лучше не вспоминать. Расстройство одно. Посмотришь - вот она жизнь. Вот! Рядышком. Только лапу протяни.
И протянул бы! Вот клянусь своим хвостом. Чтоб он у меня отсох, отвалился и шерсть с него облезла. Протянул бы. Ка-ак? Хорошо Ваське. У него форточку как открыли… Прыг и - на улице. С первого этажа. Чего бы и не попрыгать?
Попробовал бы он с пятого. А я вот прыгнул бы. Чесслово, прыгнул бы. Только как? У Васьки ж окно как окно. А у меня… Пластик. И эта ещё… Ну, как её? Сетка! Сетка от мошкары между створками. Прыгнешь тут… Фейсом об эту самую сетку.
Тоска. Ка-а-акая тоска.
Мухи подохли все. Погонять по комнате и то некого. Да что мухи! Блох даже нету. Не-ету! Откуда им и быть? У Хозяйки всё ж - чис-то-та. Шампунь этот гадскай. Анти… Антипса… Вот дурдом просто какой-то. Шампунь против блох, а пишут. Что от псятины разной. Или что? Как шампунем помыли, так и никакая собака к тебе не подойдёт?
Конечно, не подойдёт. Мне и самому на себя противно смотреть. Такой чистенький, причесанный… А как бантик синенький на шею нацепят. Так вообще - мрак. «Туши свет» называется. Прям голубизна сплошная. Позо-орище… И с этим бантом… на улицу. Чтоб Васька видел и ржал себе в лапу. Морду, конечно, отвернёт. Но я ж вижу… Вижу! Ржёт, гад! Заливается просто… Давится этим смехом, аж кашляет. Друг называется. Подскочил бы, да ка-а-ак хряснул бы лапой… Так поводок этот. Только дёрнешься:
- Куда, Пусик? Он же блохастый. И гря-а-азный. Фу-уу, Пусик.
Да кот я или кто? Вот заведи псину и «фу"-кай ему. Или «фас"-кай. А я кот! Настоящий. Сибирский. У меня все в роду Василии. И я - Василий Васильевич. Нет, «Пу-у-усик»…
Тьфу! Нет, ну вот почему Ваське - и подвал, и Мурка, и блохи… И даже имя моё! А мне…
Блох… И тех - нету!
Как зачем? А почесаться? Хоть лапу лишний раз поднять - повод уважительный. А то вон, на трюмо сегодня…
Только откуда? У нас же - поря-адок. Чистота. Да не просто чистота. Стери… Гадство, гадство! Аж шерсть дыбом поднялась, не с утра будет помянуто это самое слово. Меня ж тоже. Того. Хотели! Последнего лишить. Ну, я этому ветеринару и устроил…
И сейчас приятно вспомнить. Ка-ак я ему лапой. В эту противную рожу. Жалко, до глаза не достал. Очечки… Хоть их разбил и то дело. Запомнит сибиряков, ур-р-род…
А потом… Нет, приятно. Вот что приятно, то… Какой же я им бардак там организовал. Кастрюлю эту, железную, опрокинул. Прямо на стеклянный шкаф. А пото-о-ом… Как рванул, прыгнул… На штору эту. А она… Вместе с деревяхой подлятинской ка-а-ак хряпнулась. Чуть не по балде…
Ну, «чуть», оно - не считается. Зато какой барда-ак был. Есть что… Приятно вспомнить.
А тут… Ну, зелёная-зелёная тоска просто. Как лягушка невкусная. Всё этот порядок чёртов! Чистота. Порядок. Это тут лежать должно, а то - во-о-он там стоять. А если не там? Или не тут?
Я где? Это моя нора? Или музей имени товарища Шварценгольда? Тьфу! Конечно, можно б и тут, как у того ветеринара. Да… Только что я один смогу? Только сдвинешь лапой эти книжки на столе, сразу:
- Пу-усик… Ну, что ты? Не хулигань, не хулигань, маленький.
Ага. Маленький. Это я-то? Да я, между прочим, Васьки по хвосту… А по весу раза в три больше - точно.
Одному тяжело. Был бы кто ещё… Точно… Точно. Блин! Ну, как же я раньше не дотумкал. Мужичка… Мужичка Хозяйке надо бы. Нет, мужик - это вещь!
Ха! Не один - это раз. Уже легче по бардаку вопрос решить. И потом. Ей же его надо будет шампунем. А флакон там… Совсем небольшой. Мне уже, может, и не хватит. А хватит? Какое там. Нет, правда, если какой мелкий будет, может, и остаться.
Надо крупненького искать. И не гладкошёрстного. Полохматистей. Всё, точно. Решил. Завтра же начнём с Васькой искать.
Гадство. На прогулку только вечером. Может, помяукать? Если услышит, прибежит, так через дверь ему. Пусть пока покумекает. Прикинет, где, как, сколько их. Он же не только двор, квартал… Тут как-то за весь микрорайон хвалился. А я ему - «Вискаса» этого проклятого. Или…
Куда? Куда я тогда мышь припрятал?!
Ва-а-аська! Мя-а-ау…
Нет, не сразу, конечно. Поначалу он затихарился, будто весь из себя такой хороший… «Муси-пуси» просто. Лежит себе в колыске* и кашу из бутылочки хавает. На всю хату чавкает. И ничего ему за то бабуля даже не выговаривает. А то нахавается и давай пузыри по всей комнате пускать, будто от того счастья у всех - штаны полные просто. Лежал бы уж лучше да соской своей причмокивал. «Муси-пуси»…
А потом пошло… Поехало… Загромыхало и помчалось, как тот товарняк на станции.
Для начала ему все игрушки отдали. Те самые, которые до того только моими были. Не, так-то и не жалко почти. Клоун уже без одной руки. А у машины пожарная лестница потерялась. И задние колёса.
Почему не ездит? Ездит! Деда вместо колёс две круглых колобашки приделал. Поэтому, как в комнате - так только по коврику если. На крашеном полу следы от них остаются. Можно схлопотать. А во дворе - так везде можно. И к забору, и вдоль него, и обратно - к крыльцу. Но Пашке тогда ещё на дворе самому и не разрешали. А в комнате, так он с того коврика слазить даже не думал. Не умел просто.
Потом уже. Вот ведь гад… На «Оксанина» стал отзываться. Кто бабы Оксанин внук? Я! Ты-то тут при чём? Ну, может, тоже внук. Так не «Оксанин» же! Нет, как пацаны с улицы крикнут, так тоже башку свою в ворота суёт. И никуда от него!
Да на речку мы! Дома. Дома сиди! Вот куда? Нет, плетётся сзади, на расстоянии безопасном. Шикнешь на него, погрозишь кулаком, отбежит чуток. А потом опя-ать. Хвостом.
И что? Тоже удочку? Рыба-ак… С печки - бряк! Червя и того на крючок насадить не может, а туда же. Ладно, держи. Да насадил, насадил…
Ну… Кто так забрасывает? Кто?! Вот, смотри. Чуть отвёл удилище назад и потом… Рез-ко. Вперёд! Вон туда, под кусты. Под кусты, я сказал! А ты куда? Да не тяни! Леску порвёшь. Щас, отцепим крючок от веток…
У пацанов уже что в бидончике плещется, а я тут с тобой… Вот, смотри за поплавком. Как поведёт его рыба или дёрнет… Тьфу! Да то не рыба. Это волна от берега. Ну, кто так дёргает? Кто?!
Мы рыбу пришли ловить или по кустам шариться? Си-иди… Отцепит он. Как в прошлый раз. Когда прямо в ладошку крючок загнал и орал так, что аж у клуба слышно было. Потом йодом мазать не хотел, бегал всё кругами… Втроём его поймать не могли. А влетело кому? Понятное дело…
Всё. Сиди здесь, на берегу, и смотри за пОплавом. Я? Я - к пацанам. Тебе в воду нельзя. Сиди! Ку-уда?.. Вот куда полез? Смотри, обе штанины… почти до самого колена мокрые.
И ведь не снять их с него, чтобы отжать, да на кусты бросить просушиться. «Девчо-онки»… Мало ли, мол, мимо купаться пойдут. Вот ведь. Мелочь, а туда же… Да кому там трусы твои нужны?!
Вот как с ним «по-хорошему»? Если он сам. Первый. И не понимает. прётся рогом и гнёт своё…
И щас. «Моя баба!». Чего-чего? Чья баба? Да тебя тут и рядом не стояло, когда баба моя была. Откуда ты только такой и взялся на мою… на нашу с бабулей головы?
- Ба, да скажи ты ему. Моя ведь! Как так, общая? Моя, моя, моя! Его и не было совсем, когда ты уже моя стала!
Нет. Вот ведь, гад, уже вцепился в бабулину руку и тянет в сторону. Его, мол. Нич-чего себе… А я? Что, погулять вышел? Вот за просто так взять и отдать? Ладно, там клоуна, машину, удочку, червя, штаны старые, свитер… Свитер, конечно, красивый… С красной полосой, как у настоящего футболиста. Но я ж в него уже и не влажу.
Ладно, пусть забирает. Но бабулю… Не-ее…
- А рожа не треснет? Моя!
И за другую руку…
- МОЯ! Де-еда! Да скажи ты ему…
А вот это уже была ошибка… Кто ж знал?
Оторвавшийся от своих дел и прибежавший на шум и гам со двора дед, какую-то минуту молча разглядывал всю эту мельтешащую перед глазами суету, за руки растягивающую бабулю в разные стороны. Потом, не говоря ни слова, повернулся и вышел в сени. Чтобы, буквально через секунду другую, вновь оказаться в хате, но уже с сокырой** в руках…
Ор моментально стих. Пашка, уже начинавший в голос реветь, даже перестал шмыгать носом:
- Деда…
- А?..
- Сокыра навищо?***
- Так не можете… Не можете бабу поделить? Сейчас мы…
И топор моментально взлетает под потолок, на секунду задержавшись у лампочки…
- Сейчас мы… Сокырой и поделим. Вот так. Поровну чтобы. Тебе эту часть. Костяну - эту. Как, годится?..
Но… Вместо ответа. Одновременно, не сговариваясь и не глядя на такую противную рожу с другой стороны бабули:
- А-ааа!
Оба - мгновенно… Уже у бабули на шее. И крепко-накрепко… К ней. Любименькой. В четыре руки. Изо всех сил… И как только та шея выдержала?..
- А-ааа!
- Прыбэры… Прыбэры сокыру, дурэнь старый! Дывыся, як дитэй пэрэлякав…****
Вот так и стала бабуля «нашей». На всю оставшуюся ей жизнь.
Нет, так-то пару раз были попытки всё-таки разобраться окончательно и бесповоротно, но… Кто из нас вовремя бросал испуганный взгляд. И второй, проводив этот взгляд в сторону сеней, моментально ту попытку сворачивал и убирал куда подальше. С глаз долой…
Наша, наша бабуля. И спору никакого нет. Чуешь,***** деда?..
* * *
А сейчас и делить, даже если б и было чего-кого… Не с кем. На самый-самый Дальний Восток забрался Пашка. Не добежишь за выходные, не докричишься от финской до китайской границы.
Нет, вот всегда он был таким гадом! И за что только я его люблю?..
Глоссарий:
* колыска (южнорусск.) - люлька, колыбель, небольшая кроватка на крутых полозьях, в которой укачивают малыша.
** сокыра (южнорусск.) - топор.
*** Сокыра навищо? (южнорусск.) - Топор зачем?
**** Прыбэры… Прыбэры сокыру, дурэнь старый! Дывыся, як дитэй пэрэлякав - Убери… Убери топор, дурень старый! Смотри, как детей перепугал…
***** Чуешь (южнорусск.) - слышишь.
Он шел по улицам города и вспоминал, как в первый раз сюда приехал. Это было давно, почти 19ть лет назад. Была зима, канун Рождественских праздников. Все вокруг сияло разноцветными огнями, на каждый фонарный столб были прикреплены замысловатые фигурки ангелов, которые сияли ярко белым светом. Люди неспеша проходили мимо, что-то говорили, на непонятном ему языке. Он держал за руку маленького сынишку, и видел его удивленные глазенки, полные восхищения и радости. Все это было будто вчера. Спустя несколько лет, он с семьей переехал сюда жить. Он продолжал идти тем-же маршрутом, как и тогда. Август радовал своим теплом, в воздухе веяло ароматом цветов. Люди так-же неспеша проходили мимо и болтали, но теперь он их понимал. Вот и центр города, знакомый перекресток, с памятником в виде змеи посередине, он называл его в шутку «ТЕЩИН». Пройдя немного он оказался на базарной площади, с большим фонтаном в центре, она была почти безлюдной в это время дня. Воспоминания кружились в голове, перед глазами, как слайд-шоу, пролетали картинки из прошлого. Палатки, в которых продают сувениры, запах жареного миндаля в сахарной глазури и других пряностей запах жареных колбасок и глювайн (а). В маленькой церквушке, в нескольких метрах от него прозвенел колокол, пора было идти, чтобы еще до темноты успеть к недалеко стоящему замку. А вот и он. Цветущий Баррок, его так назвали из-за стиля постройки, и обилия цветов насаженных замысловатыми узорами вдоль аллей. За его «плечами» столетия. Он пережил не одного короля, и повидал многое. И снова он видел картины из прошлого. Пройдя его территорию, он вышел к мосту, ведущему в парк фавориток, да он так и называется. Там, в глубине парка, он любил уединится. Сидя на скамейке, под кроной векового дуба, он наблюдал за оленями, мирно пасущимися неподалеку. Этот кусочек земли, был казалось не тронутым рукой человека. Здесь он отдыхал душевно, отлючался от повседневной суеты, уходил в себя, оставаясь наедине с природой.
Спроси себя, если у тебя завистники, враги, бывшие друзья?
Те, кто клялся, кто будет в сложные моменты?
Те, кто считал, что ранив тебя, ему прощено, есть и такие, ты мой человек…
Добротой - сыт не будешь, а вот кровь потеряешь и себя…
Пойми, люди зависимы от своих амбиций, им свойственно предавать…
А что ты?
Ты и есть - разлучник!!!
Почему???
Да зае… ал!!!
Ты есть часть себя, в котором - ты, лишь момент соития, а вот кончать тебя не предлагали!!!
Так понятно???
По старинке, мы чаще думаем о Рае, но он нас обходят стороной и все…
А если рядом, ждут нашего преклонения…
Пока ты подчиняешь волю свою, ты раб своего раболепия…
Как и того, что ты считаешь своей победой…
Мы слишком устали искать ее в глазах, чем быть в них!
В нас играют, скорее амбиции своей беспринципности, чем души…
Есть души, в которых лишь красота своего тела, чем боязнь, что они состарятся…
Есть люди, в которых живет лишь страсть тела, чем познание ребенка…
Есть люди, в которых любовь, лишь как сигнал к могиле собственного бессилия…
Delfik 2014 г.
РЕДКОЕ ОРУЖИЕ
история тринадцатая
- Куй железо, пока горячо!
веренно заявил бородатый коротышка в красной рубахе.
- Нет. Под горячий камень вода не бежит.
Не согласился второй бородач.
- Поспешишь - людям насолишь.
Выдвинул встречный аргумент первый.
- Семь раз отмерь - один раз молотом ударь
Парировал второй…
Десятки других крепышей сновали вокруг, не обращая никакого внимания на спорщиков, стоящих посреди дороги. Казалось, дело вот-вот дойдет до драки: лица оппонентов покраснели, а пальцы нервно теребили длинные бороды…
- Гномы.
Пробормотал, словно выругавшись, сэр Реджинальд, наблюдая из-за угла за ссорой.
- А о чем они спорят?
Спросил юноша, державшийся позади.
- Слова вроде все знакомые, а смысл от меня чего-то ускользает.
- Это же гномы, ваше высочество. Сейчас они обсуждают преимущества горячей ковки перед холодной, которая медленнее, но и результат дает лучше. Подождем, пока закончат. Нам нужен вон тот, в красной рубахе.
Пояснил наставник, и оба умолкли.
***
…Ждать пришлось часа два. К счастью, гном в красной рубахе победил и встретил людей с широкой улыбкой:
- Ну, человеки, зачем вам понадобился мастер Лотар?
- Понимаете, мастер, я наследный принц, и мне нужен…
- Волшебный меч гномьей работы?
- Верно! Такой, чтобы десять голов сносить одним ударом…
- Кровожадный человечек.
Ухмыльнулся гном.
- Ты мне нравишься! Конечно, при условии, что и впрямь наследный принц.
- Я вполне платежеспособен!
Возмутился юноша.
- Без бумажки ты букашка. А с бумажкой - цельный принц.
Пояснил гном.
- Документ давай.
Принц вытащил бумаги и протянул их гному.
- Принц Эрик… Красивое имя! У меня домашнего крыса так звали Вчитался тот.
- Крыс Эрик?
- Крыс Принц! Ты пришел по верному адресу, человек. Волшебные мечи нынче больша-а-я редкость. Шагайте за мной…
***
- …Тяжелый!
Принц Эрик крутанул меч, рассекая воздух.
- А то! Такая у него магия - весить впятеро против своего веса. Нравится?
- Да, но… Нет ли чего полегче? Я слышал, что гномы могут выковать меч легче перышка!
- Голову подними.
Отозвался гном.
Эрик послушно уставился вверх.
- Эй, а что это там под потолком? Меч? Он парит?
- Легче воздуха!
Гордо кивнул коротышка.
- Берем!
- Увы. Толку от него мало. Ты пробовал пером отрубить голову? Такой меч с возу - а коню никакой разницы. Смекаешь?
- Кажется, да.
С сожалением вздохнул юноша.
- А можно все посмотреть?
Они изучали коллекцию мастера Лотара до самого заката.
Меч Устрашитель - его боялся даже сам гном.
Меч Совершенства - разрезал любые ножны.
Огненный Клинок боялся сырости.
Меч Теней терял остроту на свету.
И даже Меч Смерти - его прикосновение было смертельным, в том числе для хозяина.
- Но это… это же бесполезный хлам!
Не выдержал наконец принц.
- А мне нужен меч, который сделает меня непобедимым!
- Увы…
Развел руками гном.
-- Другого товара нет. Моя лицензия кузнеца-чароплета закончилась, а без нее нельзя ковать волшебные мечи. Приходится создавать бесполезные железки, которые Регистратор и за оружие-то не признает. Перековал мечи на орала, так сказать…
- А если продлить лицензию?
- Для этого нужно пройти проверку на квалификацию: создать волшебный меч. Но у меня на это лицензии нет. Понятно?
- Безумие какое-то. Развели бюрократию…
- Это порядок! Если все начнут волшебные мечи ковать, то их ценность сильно упадет. А так хороший меч - большая редкость.
- И где мне искать эту редкость?
Расстроился принц.
- Сходите к Томасу, к Плавильне. У него еще не вышел срок лицензии…
***
Увы, они опоздали на целых два часа. У порога их встретил угрюмый гном и в ответ на просьбу показать волшебные мечи привел к горну, где плавились остатки запрещенных клинков. Мастер отправил их к кузнецу Игрему, который успел продлить свою лицензию.
- А как же!
С достоинством сказал Игрем.
- Есть лицензия, в полном порядке. Не на мечи, правда. Волшебную кирку не желаете?..
…Миновал месяц, прежде чем путникам улыбнулась удача. Они нашли единственного, казалось, гнома, который мог ковать настоящие волшебные мечи.
- Хе-хе, да, хорошего мастера найти труднее, чем иголку в пылающем горне.
Заявил мастер Руфус, подтверждая свои слова ударом молота.
- А меч точно будет волшебным? Сокрушать врагов и наделять силою хозяина?
В сотый раз переспросил принц.
- Не сомневайся. Зачарую по самую рукоятку.
- А можно и рукоятку тоже? Например, чтобы меч в руку сам прыгал!
- Хорошо придумал… Сделаю!
- И чтобы был говорящий, как и положено.
- Непременно. Доброе гномье напутствие перед боем тебе не помешает.
Принц живо представил, как меч долдонит ему все эти «семь раз отмерь, один отруби» или «меч от тела убитого хозяина недалеко падает». Оптимизма это не прибавляло.
- Гномье? А можно человечье?
- Извини, человек. На такие чары особое разрешение нужно. У меня его нет.
- Ладно, тогда пусть лучше молчит! Когда забирать клинок?
- Да хоть завтра, если бумаги в порядке!
- Какие бумаги?
Напрягся принц.
- Согласно установленного перечня.
Разрешение на холодное оружие.
Лицензия на использование магомодифицированного оружия.
Справка о состоянии здоровья.
Разрешение на вынос клинка за пределы Горного королевства.
Справка, что магическая мощь оружия не превышает установленные нормы…
Итого сорок два наименования с печатью, каждый документ чтобы в трех экземплярах.
- Проклятье! Мне же этого и за год не собрать.
- Обычно года четыре уходит.
Согласился гном.
- Но ты посмотри на клинок, разве он этого не стоит? Такой меч нынче - большая редкость…
- И, кажется, я догадываюсь почему.
Простонал Эрик…
Прошло пять лет.
…Война за пустующий трон шла уже пятый год - с самого дня исчезновения единственного наследника, принца Эрика.
Не было видно войне конца, те претенденты на престол, что не погибли, подумывали о коалиционном правительстве, а соседи уже потирали руки, предвкушая легкий захват обескровленного государства.
Но однажды пропавший принц вернулся. Он въехал в столицу на вороном коне, а в руке его сверкал волшебный меч работы горных мастеров. Редкое оружие, недоступное простым смертным.
И мятежники, и верные трону люди как один склонили головы перед мощью своего нового короля. Короля Эрика-Меченосца Первого!
Теперь если женщину не удается завоевать с первой попытки, то говорят, что она очень высокого мнения о себе, и отправляются на поиски той, которая доступнее. Это не значит, что такие женщины навсегда остаются свободными - в итоге они всем сердцем все же влюбляются в лучших из мужчин, которым невозможно не ответить взаимностью. Только вот таких мужчин немного, и приходится какое-то время ждать своего «настоящего» или «быть проще». Второй вариант заведомо бесперспективен - как ни крути, но лучше быть одной, чем с тем, с кем не чувствуешь себя счастливой.
Супружеская постель - одна из самых популярных «больных» тем). Вот, на этом ПРИМЕРЕ попробуем разобраться…
Приведу некоторые выдержки из статьи, которую недавно опубликовала Эвридика:
«…большинство жен почему-то считают, что секс должен быть только тогда, там и так, как они хотят. Но жены никак не доносят эти свои мысли до мужей. И просто отказывают, если что-то идет вразрез их представлениям о прекрасном. Мол, сам должен сообразить. А он, козел, не понимает. И лезет. И обижается еще потом.
Получается, что жены делают мужей виноватыми в несвоевременных домогательствах. И уже сами на них обижаются - такова уж женская логика».
Ясное дело, что мужчины не экстрасенсы и не в состоянии ясновидеть чего хочет женщина в данный момент.
Мужчин можно понять. Руководствуясь здравой логикой, мужчина не понимает этого молчания. Что у женщин за логика такая - молчать?)
Вот тут собака и зарыта…
Представим на минутку, что женщина сказала ЧТО, КАК и КОГДА она хочет… и мы получаем СЕКС ПО ДОГОВОРЁННОСТИ.
Мужчина знает что ему делать и женщина заранее знает всё, что он будет делать.
Чисто технические вопросы решены. А в остальном - тоска с надрывом…)
Причём, стоит отметить, что женщины в своих поступках руководствуются не логикой, а чем-то свыше, не осознавая этого. Это сродни высшей Мудрости, которую с разбегу постичь невозможно…)
Дорогие мужчины, примите Женскую логику как высшую данность!).
Женщина - это уникальное создание, которое само не в состоянии постичь заложенной в ней Мудрости бытия.
Иначе, вы рискуете умереть со скуки от собственной разумной логики…)
С уважением и наилучшими пожеланиями :-))
Illusion Life
ЗЕМЕЛЬНЫЙ ВОПРОС. РЕЙДЕРСКИЙ ЗАХВАТ.
история двенадцатая
- Будь проклят тот день, когда я получил клеймо Регистратора!
Щумно выдохнул Маркуш, пробираясь в сторону кладбища.
На лбу его и впрямь сверкало магическое клеймо, означавшее, что он является важнейшим винтиком в системе под названием «бюрократия».
Он остановился и прислушался к странным звукам, доносящимся с кладбища. Стук молотков, визг пилы, грохот и резкие выкрики больше напоминали о бурлящем строительстве, чем о кладбище. Подойдя ближе, Маркуш убедился, что так оно и есть.
Среди разрытых могил бодро расхаживали зомби и скелеты - таскали строительные материалы. Лучше всех сохранившиеся возводили самые настоящие строительные леса и строгали бревна. Неподалеку зомби прибивал доску, вытаскивая гвозди из собственной головы.
- Мертвей! Мертвей работайте, тунеядцы! - Надрывался довольно «свежий» мертвец в берете Зодчего.
- Убереги меня от силы темной, от глаза чер… - Забормотал Маркуш.
- А вы пунктуальны, господин Регистратор. Раздался позади скрипучий голос.
Обернувшись, Маркуш лицом к черепу столкнулся с ухмыляющимся некромантом.
- Меня зовут Мистикус, некромант высшей категории.
Представился тот.
- Я вызвал вас, чтобы оформить земельные документы.
- Какие еще документы?.. И вообще на каком основании ведется это строительство?
- Ну как же - по закону я имею полное право как угодно распоряжаться принадлежащей мне землей.
- Но ведь эта земля вам не принадлежит?
- Ошибаетесь. Она принадлежит тому, кто на ней похоронен. Вот я и решил немного обустроить свою могилу, построив на ней Храм Света… ВОССТАНЬ, РАБ!
Регистратор отшатнулся и покосился на вылезающего из земли мертвеца.
- Мне нужно много рабочих рук.
Извинился некромант.
--- А то они часто отваливаются.
- Хорошо. Допустим, вы нашли лазейку в законе, восстав из мертвых. Но почему - светлый Храм? Вы же, простите, мертвец!
- Все очень просто. Я подниму лежащих здесь бедолаг… Кстати, вот моя лицензия некроманта, действительна еще сорок лет, а о смерти здесь ничего не сказано.
Хихикнул он.
- О чем это я?.. Да - и буду устраивать молебны трижды в день. У меня и священник для этого имеется, свежеподнятый.
- Зачем?! Они же развалятся!
Маркуш демонстративно перекрестил ближайшего зомби, и тот осел на землю кучей гнилой плоти.
- Вот именно! А чтобы я этого не делал, мертвецы будут платить. Золотом, информацией… или своей частью кладбища.
- И все же я решительно не понимаю. Зачем это? Вы даже покинуть кладбище не сможете! Тело любого некроманта привязано магией к земле, на которой он захоронен, чтобы избежать расползания Тьмы по всему королевству. Впрочем, вы и сами это знаете.
Мимо прогремел костями скелет, толкая тележку с кирпичами.
- Во-от! Для этого я и позвал тебя. Скажи мне, Маркуш… Кстати, ничего, что мы на «ты»?
- В-вам м-можно.
Только сейчас Регистратор в полной мере осознал, где и в чьей компании он беседует.
- Бу!!!
Череп некроманта вспыхнул темным пламенем, а человек чуть не упал на землю - от страха у него отнялись ноги. К счастью, его подхватили чьи-то сильные руки. Испачканные землей и покрытые язвами мертвые руки.
- Ну как, прошла икота?
Любезно осведомился Мистикус, погасив пламя.
- Ы-ы!
Быстро кивнул бледный Маркуш.
- Вот и славно. Скажи-ка мне, любезный… Если я куплю надел земли, вот тут, за оградой, я смогу передать ее в дар кладбищу?
- Гхм. Ну, теоретически это возможно. Я даже уверен, что нынешняя система законов о землевладении позволяет провернуть подобную аферу.
- Значит, если я выкуплю соседнюю улочку, то я могу сделать ее частью моего кладбища и спокойно переночевать вон в той таверне?
- Вон оно как… Да, ведь таверна будет стоять на кладбищенской земле. Но вы не сможете купить целую улицу, на которой живут и работают люди!
- Я уверен, что они и дальше захотят… жить. Смотри!
Некромант указал на толпу людей за оградой кладбища.
- А вот и недовольные жители соседних домов! Обрадовался Маркуш,
- Сейчас они начнут возмущаться и угрожать.
- Угрожать? Мне? Прорицатель из тебя никудышный. Зато я надеюсь, что ты хороший Регистратор и быстро оформишь пару десятков договоров купли-продажи. Им всем срочно надо переехать, а никто не хочет покупать их дома. Вот странно, правда?
- Хорошо. Допустим, вы получите пару улиц, натравив на несчастных горожан своих мертвецов. И что потом? Да отпусти ты меня наконец!
Господин Маркуш врезал локтем прямо по морде зомби, который его держал. От сильного удара голова оторвалась, и обезглавленное тело, отпустив человека, побрело искать пропажу.
- Это зависит от твоего ответа на следующий вопрос.
Как ни в чем не бывало отозвался Мистикус.
- Если я силой захвачу замок - он ведь тоже станет моим? И все прилегающие земли?
Регистратор побледнел и снова почувствовал, что ноги подгибаются. Слева раздался металлический лязг. Маркуш повернулся. Две нестройные колонны скелетов в ржавых доспехах учились ходить строем.
- Ну? Я жду ответа! Ты знаешь все законы - можно такое устроить?!
- Да! Да, проклятый ты колдун!
- Ты смышленый, человек. Хорошо знаешь законы и все лазейки в них… Будешь моим помощником. Это не предложение.
Некромант вытащил ритуальный кинжал.
- Когда я все королевство превращу в кладбище, ты составишь для него новые законы. А сейчас получи аванс за работу…
Отличный, очень дорогой аванс. БЕССМЕРТИЕ…
ПОЛКОВОЙ ЗНАМЕНОСЕЦ.
часть 2
В его живот уткнулась винтовка, а на руки свалилась увесистая сумка противогаза. Дверцы захлопнулись, свет исчез, Моня вновь остался в кромешной тьме и густом настое нафталина.
Рядовой Цацкес терпеть не мог противогаза. Напялить его на свою голову и бегать с этой свиной мордой он считал мукой и нетерпеливо срывал резиновую маску с круглыми стеклянными очками, как только слышал команду «отбой!». Но сейчас противогаз наконец сослужит свою службу и спасет бойца Красной Армии от смертельной опасности, которых так много в изменчивой солдатской судьбе.
Одним рывком, как учили на занятиях по химической защите, Моня вытащил из сумки маску, засунул в нее свой выдающийся вперед подбородок и, натянув ее на макушку, глубоко вдохнул чистый, процеженный через активированный уголь, воздух.
Моня дышал полной грудью. И при каждом вдохе и выдохе щеки резиновой маски то западали, то раздувались. Уши оставались открытыми, и поэтому он слышал все, что делалось вне шкафа.
- Кого я вижу? - с неподдельной радостью встретила нежданного гостя Марья Антоновна. - Товарищ политрук!
И тут Моня услышал мурлыканье старшего политрука Каца, игриво оправдывавшегося перед хозяйкой дома за позднее вторжение. Он, мол, сегодня назначен в комендантский патруль, битых три часа мерзнет на улицах, и когда дошел до ее дома, сердце не выдержало, и он во имя своего глубокого чувства пошел на явное нарушение устава караульной службы.
- У, зараза! - восхитилась Марья Антоновна. - А как же твой патруль?
- Обойдется, - засмеялся политрук. - Сержант - толковый парень. Знает свое дело.
- Ладно, иди греться, - проворковала Марья Антоновна.
Моня Цацкес не верил своим ушам, торчавшим по краям резиновой маски противогаза.
Надсадно заныли пружины матраса, и под портретом еще совсем молоденького командира полка, на его семейном ложе, место рядового солдата занял старший политрук.
- От, зараза… - Марья Антоновна, как безошибочно определил Моня, сбрасывала с себя халат, стоя спиной к кровати. - Я-то думала, что муж тебя послал за полковым знаменем.
- Нет-нет, - проблеял политрук из-под одеяла. - За знаменем товарищ подполковник послал солдата.
- Надо же… - удивилась Марья Антоновна и, судя по звону пружин, рухнула в кровать.
Без всякой паузы, как говорится, с ходу завела она уже знакомое слуху Мони:
- Батюшки-светы! Святые угодники! Мать пресвятая богородица!
Моня Цацкес снова удивился тому, что советская женщина, жена коммуниста и командира Красной Армии в минуты душевного подъема возвращается к своему темному прошлому и все ее высказывания носят такой откровенно религиозный характер. Еще Моня подумал о том, что Марья Антоновна повторяется.
«Сейчас сделает мостик», - раздувая резиновые щеки, прикинул в уме Моня и испытал острый приступ ревности, когда утробно, как пароходный гудок, поплыло по квартире:
- Ка-ра-у-у-ул!
Наступила тишина. И обостренный слух Мони улавливал частое, но уже успокаивающееся дыхание двух уставших, расслабленных людей.
Из прихожей послышался прокуренный мужской кашель и стук каблука о каблук, какой производят сапоги, с которых сбивают налипший снег.
- Муж!.. - простонала Марья Антоновна. - У него свой ключ. Бегите, Кац.
- Ку-уда?
- В шкаф, куда же еще? Если он вас застанет в постели, пристрелит и меня и вас.
Простоволосая и совсем голая, в одном черном лифчике, Марья Антоновна рванула на себя дверцы шкафа и взвизгнула сдавленным голосом. Белое привидение в кальсонах и рубахе глядело на нее сквозь круглые стекла на черной резиновой маске. Гофрированный хобот змеился по животу.
- Не дрейфь, Кац, - опомнилась наконец Марья Антоновна. - Тут все - свои.
И втолкнула лишившегося дара речи политрука в шкаф, плотно придавив его дверцами к Мониному телу. Политрука колотила дрожь.
- Маруся, - басовито рокотал в квартире голос подполковника Штанько, - почему в таком виде?
- Новый лифчик примеряла, - кокетливо отозвалась жена, - тебя дожидаючись…
- Порадовать хотела?
Жена охнула. Штанько, видать, ущипнул ее тугое тело.
- Ну, хозяйка, докладывай. Отправила знамя?
- Вот оно лежит, запаковано…
- Я ж солдата посылал… Что, не приходил? Сукин сын! В самоволку подался. Сгною на гауптвахте. Не забыть бы звякнуть в комендатуру… Наш офицер сегодня в патруле… политрук… опознает стервеца.
- Позвонишь, позвонишь…- ласково смиряла гнев супруга Марья Антоновна. - Отдохни сначала… Все служба да служба… Нечто не соскучился по своей Марусе… Я тут глаза проглядела… Все жду-жду…
- Ладно, - нехотя уступил подполковник. - Сними с меня, Маруся, сапоги… Заждалась ты меня, боевая подруга…
Подполковник Штанько опустился на край кровати, и в шкаф снова проник стон пружин.
Старший политрук Кац и рядовой Цацкес стояли нос к носу. Оба в нижнем белье. Но Цацкес сохранял спокойствие, политрук же все не мог унять дрожь в коленках. То, что перед ним не привидение, а человек, и не морда чудовища, а маска противогаза, политрук постепенно осознал. Более того, слегка поднатужась, он сделал умозаключение, что человек этот проделал тот же путь из кровати Маруси в шкаф, что и он. И это еще не, все. По нательному белью и противогазу Кац опознал в нем военнослужащего. И не из командного состава.
- Фамилия? - окончательно придя в себя, прошептал политрук Кац в круглые стекла маски, - Звание?
- Рядовой Цацкес, товарищ политрук, - глухо забухало под, резиной, вздувая маску по бокам.
- Цацкес? Вот ты где? Тебя, кажется, послали за знаменем?
- А вас, кажется, послали в патруль?
- Маруся, - проник в шкаф голос подполковника Штанько, - кто-то шепчется тут, а? Или мне мерещится?
- Мерещится, мерещится. Замотался, бедный, на службе. Обними свою Марусю.
Пружины матраса жалобно заныли.
Старший политрук Кац, надышавшись нафталина, замотал головой, готовый чихнуть. Моня зажал ему рот ладонью.
- Дай противогаз, - пускал пузыри политрук. - Уступи на минутку, я погибаю.
Моня не отвечал и сильнее сдавливал Кацу рот.
- Дай противогаз, - заскулил политрук. - Я требую… Как офицер у солдата.
Моня был нем как стена.
- Я прошу… как советский человек советского человека…
Моня не шелохнулся.
Крупные слезы струились из глаз Каца.
- Прошу тебя, Цацкес, как еврей еврея… - Старший политрук перешел с русского на идиш.
Тут Монино сердце не выдержало. Он стянул со своей вспотевшей головы очкастую маску. Кац напялил маску на себя, задышал часто и глубоко, вспучивая резину на щеках.
Политрук отдышался, пришел в себя.
- Рядовой Цацкес, - строго бухнул он из-под резины. - Ты таки попадешь на гауптвахту.
Моня сдавил рукой гофрированную трубку противогаза, и доступ воздуха в маску прекратился. Лицо политрука за круглыми стеклами побледнело, вместо воздуха он всасывал в рот резину. Политрук сорвал с головы маску, обнажив рыжий одуванчик. И Бог знает, как бы дальше разыгрались события в шкафу, если бы снаружи не послышался низкий, пронзительный вой.
Поначалу и Кац и Цацкес приписали этот вой Марье Антоновне, ее неистощимому темпераменту, но вой все усиливался, нарастал, вызывая холодок на спине, и они безошибочно определили его происхождение. Это выла сирена. По радио передавали сигнал воздушной тревоги.
- Воздушная тревога! - ворвался в шкаф голос диктора. - Вражеская авиация прорвалась к городу! Граждане! Спускайтесь в укрытия и бомбоубежища! Повторяю…
Подполковнику Штанько и его супруге Марье Антоновне не нужно было повторять. Они выскочили из кровати и, поспешно натягивая на себя одежду, ринулись на лестницу, по которой с воплями и плачем мчались вниз полуодетые соседи.
- Партийный билет при мне? - похлопал себя по нагрудным карманам подполковник Штанько. - Маруся, за мной!
Они покатились по ступеням, и топот десятков ног утонул в сухих ударах зенитных орудий. Осколки гулко застучали по железной крыше. Где-то поблизости ухнула бомба, тряхнув стены.
Цацкес и Кац вывалились из шкафа.
Взрыв повторился. Из оконной рамы со звоном посыпались осколки стекла. Холодный воздух полоснул их по ногам.
- Где убежище? Я вас спрашиваю, Цацкес? - Старший политрук путался в штанинах галифе. - Ведите меня в убежище!
- Пусть вас черти ведут, - лениво отмахнулся Моня Цацкес, деловито напяливая на себя обмундирование.
Косо подпоясав шинель ремнем, он сгреб винтовку, двинулся к выходу.
- Постойте, не оставляйте командира, - бросился за ним всклокоченный политрук, прижав к груди сапоги с портянками.
Рванула еще одна бомба. Им в спину ударила воздушная волна и под звон стекла вымела обоих из квартиры.
Они не вошли, а ввалились в душный, набитый людьми подвал. И стали осторожно протискиваться подальше от входа.
- Политрук! - послышался удивленный голос подполковника Штанько. - Вас бомбежка застала возле моего дома?
- Так точно, - пролепетал Кац.
- А это кто? - уставился командир на Моню. - Вот ты где, голубчик, ошиваешься? Тебя за знаменем послали… оказали честь… А ты? Куда отлучился? Небось у бабы застрял? В нашем доме? Га? Ботинки не зашнурованы, воротник расстегнут. Что за вид? Под трибунал пойдешь! Политрук, взять его под арест.
От нового взрыва посыпалась штукатурка с потолка и лампы в подвале робко замигали.
- Батюшки-светы, - пролепетала Марья Антоновна, прижимаясь к мужу. Ее слова не выражали сочувствия рядовому Цацкесу. Они выражали только страх. - Все пропало, - тихо причитала Марья Антоновна. - Сгорит дом, имущество… Всю жизнь копили…
- Молчать, - оборвал ее подполковник Штанько. - Наживем, Маруся. Были б кости, мясо нарастет.
И вдруг его осенило.
- Знамя! Где полковое знамя? Оставила наверху, курва? Все - загубила меня! Подвела под трибунал!..
Моня Цацкес в этот момент тоже вспомнил, что не только знамя осталось наверху, в квартире, но и его противогаз валялся на полу в спальне, а за потерю казенного имущества…
- Товарищ подполковник, - сказал Моня проникновенно, - разрешите мне… Принесу знамя!
- Ты? Молодец! Ступай! Спасешь знамя! Родина…
Моня не слушал, что дальше нес подполковник Штанько, впавший в слишком возбужденное состояние, а протолкался к выходу и поскакал по ступеням на четвертый этаж.
Двери квартиры Штанько были распахнуты настежь, и холодный ветер из разбитых окон шевелил простыни на смятой кровати. Моня надел на себя противогазную сумку, сунул под мышку пакет со знаменем и уже в прихожей споткнулся о ремень с кобурой, откуда торчала рукоятка пистолета. Это, вне всякого сомнения, было личное оружие подполковника Штанько. Моня прихватил с собой и ремень с пистолетом.
Подполковник Штанько чуть не прослезился, бережно принимая у Мони пакет со знаменем. И сидевшие в подвале жильцы дома, штатские люди, тоже растрогались при виде этой сцены.
- От лица службы - благодарю!
- Служу Советскому Союзу! - неуверенно произнес Моня Цацкес, и несколько женщин вокруг них заплакали.
Марья Антоновна при всех обняла Моню и поцеловала в губы.
Моня протянул подполковнику его пистолет с ремнем и вытянул руки по швам.
- Рядовой Цацкес готов идти под арест.
- Отставить, рядовой! - Командир озарился отеческой улыбкой. - Ты искупил свою вину перед Родиной. Ты спас знамя полка. И на торжественном параде, в воскресенье, я тебя назначаю знаменосцем. Понял? Все. Дай мне пожать твою мужественную руку.
Их руки соединились в крепком мужском пожатии, исторгнув слезы у женщин.
Новый взрыв обрушил с потолка облако штукатурки, припудрив командира полка и рядового, не разжимавших рук.
- Батюшки-светы! Святые угодники! Мать пресвятая богородица, - скороговоркой бормотала Марья Антоновна, жена командира Красной Армии и коммуниста. Эти слова приходили ей на ум каждый раз, когда она слишком возбуждалась.
ПОЛКОВОЙ ЗНАМЕНОСЕЦ.
часть 1.
Подполковник Штанько не любил терять времени зря и, слушая доклады подчиненных, одновременно брился. Вернее, не брился, а его брили. И делал это рядовой Моня Цацкес, обладатель заграничного бритвенного прибора и диплома (в рамке) известной школы фрау Тиссельгоф в городе Клайпеда (Мемель).
Моня брил подполковнику Штанько голову, взбив кисточкой горку пены и обмотав ему шею вафельным полотенцем. Все участники совещания: и командиры батальонов и рот, и начальник обозновещевого снабжения, и начфин, и помпохим, - как дети, водили глазами за бритвой, гулявшей по начальственной голове, снимая пласты мыла и обнажая сверкающий череп.
Обсуждался вопрос первостепенной важности: предстоящее вручение полку боевого знамени и подготовка подразделений к параду, который состоится по случаю столь торжественного события.
- Гонять строевой с утра до ночи! - давал указания товарищ Штанько. - Не хватит дня - полные сутки! Двадцать четыре часа! Кровь из носу - держи равнение направо! Ясно? Политрукам провести работу с рядовым составом, чтоб каждый осознал политическую важность момента.
Загудела зеленая коробка полевого телефона, и солдатик-связист, сидевший на корточках в углу, несмело протянул командиру трубку.
- Да, да. - Подполковник Штанько закивал недобритой головой, обрамленной кружевами из мыльной пены.
Моня Цацкес задержал бритву в воздухе, чтобы нечаянно не порезать своего клиента, а все совещание затаило дух, силясь угадать, с кем и о чем таком разговаривает их непосредственный начальник.
- Хрен с ними! - рявкнул в трубку Штанько. - Решай сама!
И, скосив глаз на почтительно замерших подчиненных, пояснил:
- Жена… Кошка родила - как быть с котятами?
И снова в трубку, деловито хмуря лоб:
- Как там со знаменем? Отпустили в военторге? Панбархат? Лучшего качества? Смотри! Нам говно не нужно. Знамя - лицо полка, понимаешь… Все буквы золотом? Порядок. Так слушай, мать, чтоб к вечеру было готово. Я к тебе солдата подошлю. Упакуешь и отдашь… Как зеницу ока… Понятно? Под расписку… Все!
Он не глядя отдал связисту трубку.
- Хорошая новость, товарищи. Знамя готово. Панбархат высшего сорта. И золотом расписано. Все как надо! Вот что значит своя рука в военторге!
Моня быстро соскреб пену с головы подполковника, достал из сумки пузатую бутылочку «Тройного» одеколона и стал заправлять в горлышко трубку пульверизатора.
- Не переводи продукт, дурень! - Подполковник Штанько отнял у него бутылку одеколона и с бульканьем опорожнил ее в стакан. - Такой дефицит в стране, каждая капля, понимаешь, на учете, а он, нерусская душа, голову этим добром мажет.
Подполковник откинулся на спинку кресла и выплеснул в разинутый рот почти полный стакан «Тройного» одеколона. Бритая голова его стала краснеть, наливаясь кровью, и остатки мыльной пены на ней заблестели особенно отчетливо. Он крякнул, шумно выдохнул, содрал с шеи вафельное полотенце, протер голову, как после бани, и, бросив Моне смятое полотенце, сказал, как отрубил:
- Поедешь к моей жене - знамя привезешь. И коньячку у Марьи Антоновны захвати. Понял? Шагом марш! Выполняй приказ!
В ранних сумерках зимнего дня рядовой Цацкес в полной выкладке - с винтовкой на плече, противогазом на боку и пустым вещевым мешком за спиной шагал мимо сугробов по узкой протоптанной дорожке. В вещевом мешке он должен был доставить в полк бархатное знамя с золотой вышивкой и бутылку коньяка для командира.
- Не довезешь - ответишь головой, сказал на прощанье подполковник Штанько, помахав желтым прокуренным пальцем перед Мониным носом, и имел в виду, конечно, знамя. Но и коньяк тоже.
Рядовому Цацкесу велели быть при оружии - взять винтовку и обойму с пятью боевыми патронами, чтобы в случае надобности применить не колеблясь, ориентируясь по обстановке. Ходить с винтовкой без противогаза - не положено. Комендантский патруль заберет. Так что Моню нагрузили на полную катушку, и через будку контрольно-пропускного пункта он вышел в заснеженный город.
Одет был Моня в обмундирование б/у (бывшее в употреблении), и на левой стороне его короткой, потертой шинели суровой ниткой было грубо заштопан рваный кусок сукна - след от попадания осколка прямо в сердце. По этой причине прежний владелец больше не нуждался в своей шинели. И после дезинфекции и мелкого ремонта ее вручили пополнению Красной Армии в лице рядового Цацкеса.
Конечно, носить эту штопку как мишень на своем сердце было не очень приятно. Но, с другой стороны, был и добрый знак - вроде талисмана: как известно, пуля не попадает дважды в одно и то же место. Это - почти закон. А если бывает исключение, то почему это обязательно должно случиться с Моней Цацкесом?
Зато ботинки были хоть куда. Американские. Толстой кожи и с твердой как камень подошвой. Красного пожарного цвета. Новенькие, никем не ношенные. И если бы не грязно-серые армейские обмотки, спирально обвившие ноги до колен, Моня в своей обуви выглядел бы франтом.
Прохожие первым делом смотрели на его ботинки, а потом уж выше, на него самого. А Моня между тем думал, что эта командировка в город за знаменем оборачивается печально для его желудка. Ужин в казарме он прозевает, пайку хлеба умнет дежурный по столовой, вернется он, дай Бог, к полуночи и свалится на нары с пустым брюхом.
Рассчитывать на то, что жена командира полка догадается накормить его, было смешно. Моня не был советским человеком, он был из буржуазной Литвы и ни минуты не сомневался, что жена подполковника дальше прихожей его не пустит и, не дав даже погреться с дороги, отправит назад, как поступают с любым посыльным.
Моня ошибся. Жена командира полка коммуниста Штанько преподала ему чудный урок советской демократии, социалистического отношения к человеку и, если хотите, сталинской дружбы народов СССР.
Потому что рядовой Цацкес был еврей по национальности, а Марья Антоновна - чистокровная русская, и это нисколько не помешало особым отношениям, которые сложились у них, можно сказать, с первого взгляда.
Марья Антоновна Штанько была крепкой бабенкой, лет под сорок, с ямочками на румяных щеках и еще более аппетитными ямочками на пухлых локтях. Светлая, расплетенная коса перекинута через круглое плечо на высокую грудь. Под белой прозрачной кофточкой просвечивал черный бюстгальтер. При ходьбе она двигала бедрами так, что черная юбка, казалось, вот-вот лопнет, но выручало высокое качество и прочность военторговского сукна.
Марья Антоновна как самого дорогого гостя ввела Моню в дом. Сняла с него шинель и повесила в шкаф, рядом со своим отороченным черно-бурой лисой зимним пальто. Винтовку и противогаз аккуратно поставила в угол за шкафом. Сама согрела на примусе кастрюлю с борщом, положила ему в тарелку мозговую кость, облепленную мясом, и у Мони голова закружилась от запахов. В спину дышало уютным теплом от черного бока круглой голландской печи. Моне хотелось плакать. Из резного буфета Марья Антоновна достала початую поллитровку водки и нетронутую, запечатанную сургучом темную бутылку коньяка.
- Это - супругу, - отодвинула она коньяк в сторонку.
- А мы с вами, Моня… не знаю вашего отчества, по-простецки, по-нашему, разопьем водочки.
Моня залпом выпил первую стопку. Он ел как голодный пес, судорожно глотая и давясь. Марья Антоновна отпила два глотка и сказала:
- Мне хватит.
Моня выхлебал весь суп и почистил тарелку корочкой хлеба, впитывая приставшие к фаянсу капли жира. Корочку, естественно, тут же проглотил.
Марья Антоновна сидела против Мони за столом и любовалась им, положив подбородок на ладони.
- Уважаю мужчин, у которых аппетит, - сказала она томно. - Такой и в бою не подведет, и… Хотите добавки? Или потом?
- Когда - потом? - Моня вытер рукавом гимнастерки испарину со лба.
- У тебя увольнительная до скольких?
- До двенадцати ноль-ноль.
- Батюшки, - всполошилась Марья Антоновна, - времени-то в обрез. Скидай обмундирование, ложись отдыхай.
И, как мать сыночка, повела за руку обмякшего от водки и еды рядового Моню Цацкеса в спальню командира полка. Первое, что увидел мутным оком Моня, был портрет подполковника Штанько над изголовьем широкой железной кровати с никелированными шишками и пирамидой из подушек. На овальном портрете у подполковника были в петлицах не шпалы, как теперь, а жалкие треугольники сержанта и выглядел он лет на двадцать моложе. Рядом, в такой же фигурной раме, улыбалась совсем юная и худенькая Марья Антоновна - с шестимесячной завивкой и в берете набекрень.
Моня с трудом подавил желание встать навытяжку и прокричать:
- Здравия желаю, товарищ подполковник!
Но воздержался. От сытой неги не ворочался во рту язык.
Марья Антоновна привела отдохнуть Цацкеса, но сама первой сняла с ног обувь. Они раздевались безмолвно, повернувшись друг к другу спинами, на чем настояла Марья Антоновна, у которой был незыблемый кодекс целомудрия. Когда Моня стащил с ног красные ботинки и размотал с занемевших пальцев портянки, спальню заполнила удушливая вонь, поглотившая аромат духов «Красная Москва», которыми Марья Антоновна старательно надушилась под мышками и между грудей, прежде чем лечь в кровать, под одеяло. Трусы и лифчик она так и не сняла.
Моня с другой стороны кровати приподнял край одеяла и лег, зазвенев пружинами матраса, точно под портретом командира полка. Они лежали без движения, уставясь в потолок, пока Марья Антоновна - натура активная, памятуя, что увольнительная у солдата истекает в двенадцать ноль-ноль, не просунула под его крепкую шею свою пухлую руку.
- Ух, зараза! - с чувством прошептала она и прижала его голову к своей стянутой лифчиком груди, что было высшим проявлением чувств у жены командира полка товарища Штанько. Она с придыханием повторяла это слово, стаскивая с бедер трусы, которые остались висеть на одной ноге у ступни.
- Ух, зараза, - цедила Марья Антоновна, удобнее располагаясь под Моней и раздвигая тяжелые бедра.
Дальше текст изменился.
Учуяв в себе горячее инородное тело, со скрипом проникавшее глубже и глубже, Марья Антоновна пойманной рыбкой забила задом по гулким пружинам и взвыла в голос совсем не так, как подобает жене коммуниста и командира Красной Армии.
- Батюшки-светы! - заголосила она. - Святые угодники! Мать пресвятая богородица!
Войдя в раж, Марья Антоновна сделала «мостик», как цирковой акробат, выгнулась полукругом, упершись в кровать пятками ног и темечком. Моня взлетел в воздух, беспомощно болтая тесемками кальсон.
Затем последовал истошный вопль, совсем уже не похожий на голос Марьи Антоновны.
- Ка-ра-у-у-ул! - вскричала она низким мужским басом и рухнула на матрас.
Вместе с ней рухнул и рядовой Цацкес. Жалобно взвизгнули пружины.
- Зараза… - чуть слышно прошептала Марья Антоновна.
Моне полагалось бы что-то сказать или сделать, дабы Марья Антоновна не подумала, что имеет дело с неотесанным парнем, у которого нет понятия о деликатном обращении со слабым полом.
Но Моне не дали проявить тонкость натуры. Раздался громкий стук в дверь. Кто-то ломился в квартиру.
Обстановка складывалась явно неблагоприятная для рядового Мони Цацкеса, откомандированного за полковым знаменем и обнаруженного на супружеском ложе командира полка. Квартира находилась на четвертом этаже, но даже если бы Моня и вздумал прыгнуть с такой высоты, то ему пришлось бы сперва взломать двойные оконные рамы, намертво закрепленные с наступлением зимы.
Моня одеревенел и даже не шевельнулся в кровати.
Другое дело - Марья Антоновна. Долголетний стаж офицерской жены и немалый личный опыт побудили ее к действиям быстрым и решительным. Она выскочила пулей из-под одеяла, в одно касание напялила на себя халат, взбила прическу и командирским тоном, не терпящим возражений, распорядилась:
- Собирай свои манатки! Живо! И - в шкаф!
Моня сгреб в охапку гимнастерку, галифе, портянки, ботинки.
- Вещи в шкаф?
- И сам тоже.
Она распахнула резные створки большого платяного шкафа и толкнула Моню с вещами в его темное удушливое нутро. Дверцы шкафа с треском захлопнулись за ним. Он ткнулся лицом в мягкий мех чернобурки, потянул носом казарменный дух своей шинели. Но сильнее всего оказался невыносимо острый запах нафталина, пропитавший шкаф насквозь. При такой концентрации нафталин несомненно уничтожил всю моль. Сейчас он обрушил свою силу на рядового Цацкеса, как бы проверяя стойкость и выдержку советского солдата. Моня несколько раз вздохнул, захлебнулся, стал кашлять надсадно и долго и понял, что здесь, в шкафу, он примет свой бесславный конец.
Поток света хлынул в шкаф, и в открывшемся проеме дверей возникло, как потустороннее видение, решительное и строгое лицо Марьи Антоновны Штанько:
- Бери остальное барахло!