О СВОБОДЕ
Раз уж мы заговорили о серьёзных отношениях, то здесь стоит сказать пару абзацев о свободе и границах вседозволенности. Начнём издалека…
Даже если ты уважительно относишься к окружающим, не надо ожидать, что они будут к тебе относится так же. Это иллюзия. Заблуждение. Не будь наивным. На добро не обязательно отвечают добром. Мы не в сказке. Мы в свободном мире. Свобода бывает и доброй, и злой. И даже ещё более разной. Зато тебе никто не запрещает на добро отвечать любовью, а если кто-то нагрубил - просто уйти от этого человека или поступить так, как считаешь нужным.
Ты свободен в своём выборе, в своём поведении, в мыслях, чувствах, ценностях, убеждениях
Но не обманывай себя. Свободен не только ты. Свободен весь мир. И весь мир - это намного больше, чем ты. Поэтому и свободы у него больше, чем у тебя. Поэтому не обижайся на него. Он всего лишь разнообразнее, чем тебе хотелось бы его видеть.
Повторяю, мир тоже свободен! Ты выбираешь вежливость, знания, добро. А кто-то в этом мире выбирает в отношении тебя обман, грубость и зло. Это его свобода. Не лишай его этого. Себе же будет дороже. Если можешь - исправь, но не лишай. Иначе он тебя тоже лишит чего-нибудь. Отстаивай свою свободу, но не навязывай её другим. Хочешь быть свободным - научись дарить свободу другим людям. Но не свою свободу, а их свободу. Ту, которую они выберут себе сами.
Многие спрашивают, как отучить девушку курить. Одна моя курортная любовь и пила пиво, и курила, и даже ругалась моими любимыми словами. Я ей всего один (!) раз сказал, что мне это не очень нравится, но я не собираюсь ей ничего запрещать. Всего один раз. Да и то, сказал после того, как она сама прямо спросила: «Лёша, а ничего, что я курю?..» Спустя некоторое время от неё приехала девчонка, и поведала, что та готова бросить все свои вредные привычки, только бы мы были вместе. И это её свобода.
В конце концов, любая свобода относительна.
Чтобы добиться чего-то от другого человека, необходимо дать ему (ей) свободу выбора. Нужно дать ей свободу выбора, и в этом огромном выборе подчеркнуть, что было бы тебе наиболее приятно. Что сблизило бы вас ещё сильнее. Тогда если ты ей дорог, она выберет именно нужный тебе вариант. Рано или поздно. Сама выберет.
Кто-то писал, что девушка хочёт, чтобы её ограничивали. Полная ерунда. Единственное, где девушку нужно действительно жёстко ограничить - это в том, что касается твоей личной свободы. Её свобода - это её свобода. Если ты открываешь ей мир внутренней свободы рядом с тобою, то она будет считать тебя богом. Самые мои удачные отношения построены именно на этом. Женщинам очень нравится, когда к ним в первую очередь относятся как к ЧЕЛОВЕКУ, а не средству удовлетворения. Если ты сейчас задумался, а не стратегия ли это дружеских отношений, отвечу: да, это порождает именно дружеские отношения. Кроме того, это порождает доверие. Но самое странное, что секс сюда тоже гармонично вписывается.
- Могут ли парень с девушкой быть друзьями?
- Могут. Но природа рано или поздно возьмёт своё.
Определённое время ты внимательно наблюдаешь за своей девушкой. Смотришь, как она пытается играть в какие-то игры, и просто стоишь на месте. Выжидаешь. Иногда что-то «цепляет», но ты всё равно стоишь на месте, наблюдая за своими чувствами. Как говорится, «не ведёшься». После нескольких таких её выходок уже становится прикольно. И она понимает, что ты воспринимаешь её детские игры как что-то несерьезное. Нормальная девочка наиграется и быстро перестанет. Если ещё не перестала - у неё что-то со здоровьем. Подумай, нужна ли тебе такая. А потом подумай, где найдёшь следующую. А потом перестань думать и сделай что-нибудь полезное.
Дай ей немножко свободы поиграться. Она хочет поиграться. Она ведь больший ребенок, чем ты. Говорят, что девушки взрослеют раньше, чем парни. Не знаю, насколько это верно, но всё чаще вижу, что чем старше, тем парни в своём развитии идут дальше большинства девушек. По крайней мере, мои знакомые парни. Она - всего лишь ребенок с красивой фигуркой, которому нужно родить до двадцати пяти. Так уж заложено природой и обществом.
Последи за её игрой, как следит родитель за игрой своего малыша. Тебя это позабавит. Дай ей свободу. Отпусти на время. Отпусти погулять. Наблюдай со стороны. Тебя здесь нет. Есть твоё наблюдающее тело. Безуспешные попытки всегда прекращаются. Тебе лишь нужно быть готовым к тому, что она всё ещё ребенок. Будь заботливым папой. Будь скалой, будь мужчиной, будь мягким и очень нежным.
Если родители ограничивают естественность поведения своего малыша, то через несколько лет ребенок начинает их ненавидеть. Снаружи он делает вид, что их любит, уважает и всё такое. А внутри накапливается и всё сильнее рвется наружу истинное чувство. Иногда в виде мести. Иногда это раздражительность. Иногда она просто не хочет давать. Назло. Мы передаем друг другу шаблоны. Ограничиваешь ты - ограничивают тебя. Причем там, где у тебя самые слабые места. И наоборот. Даришь свободу людям - они тебя любят. Даришь свободу ей - она тебя боготворит.
В этом мире не так уж много людей, которые имеют возможность и желание принимать тебя со всеми твоими проявлениями. Мы живём в обществе запретов и подавления. Поэтому каждый островок свободы становится местом, где можно наконец расслабиться. Нас берегут. Нас ценят. К нам убегают. Мы нужны этому миру. Мы - его лёгкие.
Она дышит тобою. Она приходит к тебе, потому что только ты позволяешь ей исполнять свои сокровенные желания. Ты - это волшебное место, где она чувствует себя сама собой. Где не надо прикидываться нормальной, где она перестает быть обычной. Здесь всё важно. Здесь всё нормально. Она приходит - и чувствует себя на своём месте. Чувствует, что нашла себя. Ты помогаешь ей раскрыться. Нет, не открываешь её как консервную банку, животное, а помогаешь ей расцвести. Расцвести в тебе. Именно в тебе, иначе она расцветет и уйдет к другому.
С тобою легко. С тобою хорошо. С тобою хочется всё-всё-всё. Потому что ты понимаешь, ты любишь, ты ценишь. И тебе это тоже нравится. Любят тех, кто нас любит. Любят тех, кому с нами хорошо. Ты не учишь её жить, в отличие от её родителей и предыдущих парней. Ты ничего не требуешь, потому что знаешь, что она сама хочет тебе это дать. Ты её не напрягаешь. Ты умеешь её расслаблять. Ты умеешь вызывать приятные чувства. Ты умеешь создавать интересные ситуации. Ты видишь красоту там, где её обычно не замечают. Ты сам по себе «снос крыши». Ты обычный, но необыкновенный. Ты - загадка. Потому что невозможно понять, как всё это у тебя получается.
Никаких «игл», никаких «ближе-дальше». Просто не надо мешать ей проявлять свою любовь в отношении тебя. И нужно как-то поощрять каждое такое проявление. Ведь обстоятельства разведут вас в разные стороны - чувства опять накопятся. Встретитесь - полюбитесь снова. Потом опять кто-то уезжает, кто-то не может, кто-то болеет. Поскучали - с новой силой встретились. Жизнь сама по себе сплошное «ближе-дальше».
Сначала дальше, потом ещё дальше… и ещё дальше… а после понимаешь, что вначале и было то самое «ближе». Шутка.
Моя двоюродная сестричка как-то сказала: «Все вокруг такие же живые люди. Каждый из нас хочет счастья. Нет никаких врагов. Единственный враг - внутри тебя. Конечно, попадаются иногда всякие гоблины, но это, скорее, исключения. От них нужно держаться подальше и поменьше заострять на том своё внимание».
Когда-то сказанное ею сильно на меня повлияло. Теперь я не делаю больно своим любимым специально. Вместо этого я пытаюсь понять, почему они поступают тем или иным образом. Делаю выводы. Учусь уважать их свободу. И стараюсь чаще дарить им всё то тёплое, нежное и ласковое, что через меня передает им Вселенная. Они почему-то мне благодарны. А я почему-то получаю то, что мне нужно
Когда старая тетушка Ада стала совсем-совсем старенькой, она переехала жить в дом для престарелых людей. Поселили ее в небольшой комнате, где стояли три кровати. Две из них занимали такие же, как она, сухонькие старушки, а третью отвели ей. Старая тетушка Ада сразу же облюбовала себе креслице у окна, взяла печенье и накрошила его на подоконник.
- Что же это вы придумали! - рассердились старушки. - Так же муравьи наползут сюда.
Но вместо муравьев на окне вдруг появилась птичка. Она с удовольствием поклевала печенье, а потом вспорхнула и улетела.
- Ну вот, - снова заворчали старушки. - Вы старались, а она поела, хвостиком покрутила и улетела! Даже спасибо не сказала! Как и наши дети. Выросли и разлетелись кто куда, даже не вспомнят о своих родителях.
Ничего не ответила старая тетушка Ада. А на другой день опять накрошила печенье на подоконник. И так она делала каждое утро. И птичка тоже стала прилетать каждый день, всегда в одно и то же время. А если случалось, что тетушка Ада еще не приготовила ей завтрак, птичка начинала беспокоиться и волноваться.
Прошло некоторое время, и птичка прилетела на окно не одна, а со своими птенцами. Потому что она уже свила себе гнездо и у нее появилось четверо детишек. Птенцы тоже с удовольствием клевали печенье, которое крошила им старая тетушка Ада. Так что теперь каждое утро на подоконнике появлялась целая стайка. И если, случалось, завтрак запаздывал, птицы поднимали ужасный шум и галдеж - пищали и чирикали на все голоса.
- Там ваши птицы прилетели, - говорили старушки старой тетушке Аде, и видно было, что им немного завидно. И тетушка Ада бросала все дела и семенила как могла к своей тумбочке. Она доставала печенье, лежавшее рядом с пачкой кофе и анисовыми карамельками, и говорила:
- Сейчас, сейчас! Иду!
- Ох-ох! - вздыхали старушки. - Если б вот так же - печеньем - можно было бы вернуть сюда наших детей. А ваши, тетушка Ада, где ваши дети?
Старая тетушка Ада не знала, где они. Может быть, в Австралии. Но она не смущалась. Она крошила птичкам печенье и приговаривала:
- Ешьте, ешьте, иначе у вас не будет сил летать.
А когда птицы заканчивали свой завтрак, она добавляла:
- Ну, а теперь летите, летите! Чего вы еще ждете? Крылья на то и даны вам, чтобы летать.
Старушки покачивали головами. Они думали, что старая тетушка Ада просто выжила из ума. Ведь она такая старая и такая бедная, а все норовит кого-то угостить. И даже не ждет при этом, что ей скажут спасибо.
А потом старая тетушка Ада умерла. И ее дети узнали об этом, когда прошло много времени и уже поздно было ехать на похороны. А птички - те по-прежнему прилетали на подоконник всю зиму и сердились, что старая тетушка Ада не накрошила им печенья.
Есть люди, выпиленные из дерева: с ними прочно, надежно, но не шибко интересно.
Есть люди, слепленные из папье-маше: выполнены, как правило, тщательно, так, что видны отпечатки чьих-то аккуратных пальцев, бережно воплощавших свою задумку в жизнь. Раскрашенные всеми цветами радуги, они хвастаются друг перед другом необычными формами и сочетанием контрастов, рисуются перед каждым вторым и медленно портятся.
Есть люди, сплавленные из брусничного льда: свежим ветром они врываются в нашу жизнь и вечерним морским приливом заполняют все уголочки напуганных душ. Но однажды вечером не иссякают в своей бесконечной, казалось бы, добродетели и не исчезают, оставив легкий привкус летнего настроения.
Есть люди, выкованные из стали: они не гнутся ни под каким ветром, идут вперед - не важно какими путями, добиваются своего - независимо какими методами. Сверкая на солнце и наводя благоговейный ужас в ночи, они внушают уважение к силе и стойкости, не оглядываясь на более тонкие душевные материи.
Есть люди, вырезанные из бумаги: они гордятся своими острыми углами и плавными линиями, но стыдятся плоскости, от того волчком вертятся вокруг своей оси. Выходит эдакая вечная юла с закидонами, с которой тяжело не то, что жить - общаться.
Есть люди, составленные из слов: грамотно пишут, образно расписывают, мастерски говорят, искусно заговаривают. Могут переболтать, переговорить и оставить в полном недоумении. При этом умные экземпляры предпочитают молчать.
Есть люди, сваренные из молочного шоколада: с ними уютно, атмосферно, и, главное, достаточно сладко. Как и продукт изготовления, их бы подавать к пятичасовому чаю с овсяным печеньем и рахат-лукумом. С такими хорошо, пока температура комнатная, а как только становится жарко - они превращаются в липкую беспомощную субстанцию, которая не то, что не спасет, - ещё и предательски обволочет ваши ноги, вковывая спасительные движения. Но, к чаю - хороши, не поспоришь.
Есть люди, связанные из шерсти: обеспечивают тепло (внутри и снаружи) в любой точке мира, согревая своим сердцем бесчисленное количество душ. Шерсть нынче подорожала, оттого и непосредственно людей стало меньше, но кому-то время от времени везет - удается найти этого самого человека и немного поёжиться с улыбкой на лице в лучах его любви. Бывает в жизни счастье.
Вначале все на свете старше нас. Мы младше других детей во дворе, младше задавак-первоклашек - какие же они большие, божемой, в одном из них целых метр двадцать роста. Мы младше второклассников, третьеклассников, старшеклассников, студентов. «Он уже на третьем курсе, «она уже окончила институт» - а мы еще нет. Мы столько всего еще нет.
Мы моложе взрослых - конечно же, мы моложе взрослых. Они повсюду, мы смотрим на них снизу вверх (а потом - и сверху вниз, но какая разница). Они везде. Мир принадлежит им, а мы принадлежим себе. Они, правда, считают, что и мы принадлежим им. Но мы-то знаем, что нет.
Мы говорим про кого-нибудь: «Он не с нами, он же взрослый!». Он - лет двадцати, тридцати, сорока. Другой породы. Мы самое новое, что есть в этом мире.
Потом весь мир начинает потихоньку нас догонять. Младшая сестра гуляет с мальчиком (какие мальчики, я ей пеленки менял!). Соседка-ровесница вышла замуж. Так рано? Почему «рано», ей двадцать пять… Одноклассница в парке катает коляску, прогульщик из старой школы водит «Тойоту», хулиган и гроза района уже отсидел, уже женился, уже развелся…
Но это все еще ничего. Это еще - «они», не мы. «Им» - можно. Они могут жениться, рожать детей, водить автомобиль, играть на бирже и выступать по телевизору. А у нас бежит другое время. Мы можем писать шпаргалки, кататься на велосипеде, рвать малину с куста и точно знать, что бабушка - бессмертна.
А потом и бабушка не бессмертна. А потом и мама.
Как «мама», почему «мама», это же значит, что мы уже не маленькие, да?
Мир продолжает катиться нам навстречу.
Мы уже старше всех парикмахеров, барменов и официанток.
Продавщиц и учительниц.
Водителей и медсестер, девочки-массажистки и тренера в тренажерном зале.
Мы старше соседки, соседкиного мужа - бухгалтера в нашей фирме, соседкиной дочки - ей в этом году поступать, и ее репетитора - да он родился в том году, когда мы поступали!
Дети восьмидесятого года рожденья где-то работают и даже давно начальники. Дети девяностого года рождения играют свадьбы. Дети двухтысячного года рождения… Подожди, подожди. Какой двухтысячный год? В двухтысячном году начнется новый век, а мы станем старыми, да? Глупость какая, откуда двухтысячный год, не бывает таких годов.
Но мы все еще младше. Мы младше политиков, адвокатов, деканов, психологов и врачей.
Главное - врачей.
Сначала мы младше их всех, даже терапевта, и это привычно. Потом мы уже старше терапевта, но младше стоматолога. Догоняем стоматолога, зато остается хирург. Хирурги очень долго старше нас. Это приятно: мы в надежных руках.
До тех пор, пока в больнице (пустячная операция, какие-то полипы, ну что у меня может быть серьезного, я тебя умоляю) нам не протягивает профессионально отмытую руку совсем молодой человек. Мы вздрагиваем, не доверяем: он же моложе нас, когда он успел стать хирургом? Ладно, расслабься, не в возрасте дело. У этого юноши все-таки наверняка приличное образование, в его неприлично юные сорок… семь…
Дольше всех старше нас остаются онкологи. Но и они сдаются - перед теми, кому повезло.
Последним младше нас оказывается врач-гериатр. И даже психогериатр (должен же хотя бы на эту специальность быть возрастной ценз… или все-таки нет?).
И вот тогда, когда гериатр моложе нас на двадцать лет, а его медсестра - в четыре раза, когда у соседей родители, а иногда и деды годятся нам в сыновья, когда студенты пишут в анкетах год рождения, похожий на номер нашего первого домашнего телефона, когда моложе нас уже абсолютно все - тогда уже наплевать.
Какая разница, сколько им лет. Важно, что мы уже можем все то, чего они пока не могут. У нас уже все получилось: ведь отныне «те, кому повезло» - это мы.
В этом году мы уже живы. В этом году мы уже отметили день рожденья. В этом году уже не будет жарко, в этом году уже не будет ливней, в этом году уже лето, а следующей зимы, может быть, вообще не будет. Мы все детство об этом мечтали: чтобы не было следующей зимы.
Выйти на улицу, посмотреть на небо, посмотреть на голубей, которые вылупились уже после того, как нам сравнялось девяносто. Все на свете произошло уже после того, как у нас уже все произошло.
Мы уже «еще не умерли», а они еще «уже родились». Мы уже вышли на пенсию, когда эта невеста ходила в ясли. Мы уже хоронили друзей, а сегодняшний премьер-министр еще учился в начальной школе. Зато мы есть. У нас, в отличие от остальных, это уже «зато».
А главное - мы уже поняли, что самое интересное у нас-то как раз впереди. Вот оно, уже маячит за поворотом. Но тем, которые все моложе нас, этого не понять. Как младенцу не понять трехлетку. Как первокласснику не понять жениха. Как студенту не понять декана.
Жаль, что ни капли от этого понимания не передать тем, кто младше нас.
Пробовать тебя… на вкус… на ощупь… дегустировать…диагностировать у себя зависимость… нежность меняет походку на мягкую поступь… чувства- тайны на искренность…
Пробовать тебя… осязать…обожать…подсесть и передозировать… пульсировать в такт… не гаснуть под утро… а вместе с тобой коллапсировать…
Пробовать тебя… больше, чем можно… глубже, чем внутрь… мягче, чем осторожно… стала немыслимой невозможность… быть твоей новой кожей…
Пробовать тебя… впитывать…и поить из губ сладкой дрожью… открывать тебя… открываться любя… не отрываться…
можно?
Пушинка сидела на подоконнике и болтала ногами.
- Расскажи мне, Мох, за что ты меня любишь? - вдруг попросила она.
Мох стоял у плиты и готовил. Он был деловит и сосредоточен.
Спрыгнув с подоконника, Пушинка подошла к нему, и поскребла коготком по широкой спинке.
- Мох, ты любишь меня за мой хвостик, да? За мой прекрасный, пушистый хвост?
- Нет, не за него, - и Мох отчего-то чуть улыбнулся.
Пушинка озадачилась, и подлезла головой Моху под локоть:
- Тогда за что? За мою весёлость, за чувство юмора и жизнелюбие, да?
- Нет, - покачал головой Мох, - Осторожнее, я режу овощи. Отойди пока, пожалуйста.
Пушинка отошла на шаг, но всё не унималась:
- Так за что, за что ты меня любишь, скажи? За звонкий смех? За нежные лапки? За заботу?
- Нет, Пушинка, не то… - откликнулся Мох, всё ещё не отрываясь от готовки.
Тогда Пушинка не выдержала, выскочила из их Домика и заплакала, обняв ствол ближайшего дерева обеими лапками.
- Я такая хорошая! - рыдала она, - И хвостик у меня пушистый, и лапки нежные, и весёлая я, и смеюсь, как колокольчик, а он любит меня ни за это! Ну как, как можно вообще назвать такую любовь…
И откуда-то из глубины Старого Мудрого Леса прозвучало:
- Безусловная…
- Каждая женщина - это тайна, которую нужно открыть, но женщина ничего не будет прятать от настоящего любовника. Цвет ее кожи расскажет что делать дальше: румянец оттенка розы, бледный и розовый - ее нужно соблазнять солнечным светом, чтобы она раскрыла свои лепестки… Если она раскраснелась - это говорит о волне страсти, которая разбилась о берег, чтобы обнажить все то потаенное и превратить это в пенящееся наслаждение на поверхности. Но ни одна метафора не способна передать, что значит заниматься любовью с женщиной. Самая близкая аналогия - игра на редком музыкальном инструменте.
Так получилось, что злой волшебник Трор вышел на перевал, с которого открывается вид на Зеленую долину, глубокой ночью. Выйди он днем или хотя бы вечером, наша история, возможно, пошла бы совсем по другому пути, и кто знает, что бы тогда получилось?
Жизнь этого края, а то и всей Страны, наверняка изменилась бы до неузнаваемости, а ведь Страна - это не так уж мало.
Но при чем тут время суток, спросите вы? А вот при чем. Выйдя на перевал днем или вечером, Трор, конечно, увидел бы долину, однако усталость, - а шел он несколько дней, не останавливаясь, - так вот, усталость не позволила бы ему как следует осознать увиденное. Но Трор поднялся на заснеженный перевал ночью - и не увидел ничего, так было темно. Хотя внизу стояло лето, но здесь, вблизи от вечных снегов, было холодно и голо, ветер выл, как стая голодных драконов - вы не знали, что они собираются в стаи? Собираются, но только в голодные годы. Впрочем, там, где проходил Трор, им иногда не помогала даже эта крайняя мера - нрав у Трора был крутой, и добрые дела, совершенные им за много веков, можно было легко пересчитать по пальцам одной руки. Обычно же оставались за ним лишь развалины.
Еще вы, конечно, можете поинтересоваться - я говорю о тех из вас, кто повнимательнее, - как это Трор ухитрился идти не останавливаясь несколько дней? Что же, вопрос резонный. Можно было бы, разумеется, пошутить: мол, между днями бывают ночи, и ночью, дескать, Трор спал. Но нет, он шел и ночью.
Ныне, когда волшебников - настоящих, старой закваски - почти не осталось, а может быть, и не осталось вовсе, когда даже колдуны исчезли с ярмарок и не пугают больше простаков и ротозеев своими фальшивыми чудесами, когда о драконах рассказывают сказки… что можно объяснить?
Одним словом, Трор мог идти трое, и четверо, а то и десять суток подряд, мог он превращаться в самые неожиданные предметы и в самых страшных животных. В нестрашных он не превращался - не то, чтобы не умел, а такой уж был у него характер. Но и волшебники устают, хотя и медленнее, чем люди. К тому моменту, с которого я начал свой рассказ, Трор устал, замерз и хотел спать. Думаю, не стоит добавлять, что он был зол на весь свет.
Итак, выйдя на перевал, Трор свалился и уснул как убитый. Спал он прямо на снегу, а чтобы было не так холодно - обратился предварительно в снежный сугроб.
А проснувшись утром, Трор увидел Зеленую долину. Сейчас мало кто помнит, как она выглядела в те годы, я, по крайней мере, могу лишь догадываться об этом, что же касается вас… Но - не будем отвлекаться.
Долина была прекрасна. Бегущая с гор речка разбивалась здесь на множество ручьев и ручейков, звенели маленькие водопады, над которыми дрожали яркие радуги. Вся долина была покрыта зеленью, и острые глаза Трора позволяли ему разглядеть любую веточку там, внизу. В небе кружились птички, в траве бегали жучки, мыши и прочая мелюзга, но зверей покрупнее Трор не увидел. Тот, кто знал Трора, а знали его в те времена все - еще бы, ведь едва ли не каждая мать пугала им своих детей, - так вот, кто его знал, предпочитал не попадаться ему на глаза, справедливо считая, что лучше уж пожить немножко так, а не доживать свой век в виде трухлявой колоды или, скажем, зубочистки. Долина Трору понравилась.
- Поживу-ка я здесь немного, - решил он и, обернувшись коршуном, взмыл в небо.
Ах, небо! Даже Трору, выходит, не удалось устоять против его чар. Что случилось со злым волшебником, почему он сделал то, что сделал? Никто не смог ответить мне на этот вопрос. Но так или иначе, поднявшись в небо, Трор вдруг совершил поступок, который ни до него, ни, к счастью, после не совершал ни один волшебник. Хотя… Кто может утверждать это наверняка? Впрочем, я опять отвлекся. Итак, Трор-коршун спикировал к земле и превратился… в город.
Да-да, в город! Выросли, как из-под земли, каменные дома, выгнули спины мосты и мостики, переброшенные через речушки и ручейки, завертелось мельничное колесо. Помутнел и сбился столбами воздух, и пожалуйста - появились из воздуха фонарные столбы. Каждая вещь возникала тогда, когда о ней вспоминал Трор, и прочно занимала свое место.
Людей Трор всегда недолюбливал - может быть, потому они и возникли в последнюю очередь - граждане города в Зеленой долине.
Были они высокие и низкие, толстые и худые, молодые и старые. Никто из них, насколько мне известно, не удивился своему необыкновенному рождению - каждый точно знал, что должен делать в жизни. Пекарь месил тесто, трубочист чистил трубы, музыкант… Впрочем, о музыкантах речь пойдет особо.
Город вышел на славу. С одной стороны, конечно, был он немного мрачноват. Трор никогда не любил веселья, и во всем Городе вы бы не нашли ни легкомысленных завитушек в чугунной ограде, ни танцующих статуй. И все-таки Город был красив. А что до нехватки веселья - его с лихвой восполняла Зеленая долина, ибо что могло быть красивее Зеленой долины, какой она была в те годы?
Но что же стало с волшебником? Каково ему было - быть целым городом, видеть тысячами глаз, дымить печными трубами да еще и крутиться мельничным колесом?
По свету ходят два ответа на этот вопрос. На севере Страны считают, что волшебник рассеялся на тысячи частей, а значит, люди Городам - не люди вовсе, а все тот же волшебник, и как пальцы руки подчиняются своему хозяину, так и люди эти говорили и делали лишь то, чего хотел их создатель. Трор был злым, но зло, как считают сторонники этой точки зрения, рассеялось, перейдя по частичкам к каждому горожанину. Так и вышло, что были они злые, но не очень, хотя и не то чтобы добрые - ведь добра в Троре и вовсе не было.
Но есть и другая точка зрения - ее придерживаются в основном те, кто живет южнее Зеленой долины. Если хорошенько попросить рассказчика, он с удовольствием объяснит, что волшебник просто устал. Шутка ли проделать такую работу?! Устал и уснул, оставив Город жить так, как его жители сочтут нужным. Уснул и проспал многие сотни лет.
В то памятное утро музыкант Ван проснулся, как всегда, в семь часов. Позавтракав, тоже как всегда, овсяными хлопьями с молоком, он взял под мышку футляр с трубой и направился на площадь. Надо сказать, что за долгие годы, прошедшие со дня возникновения, Город сильно изменился. Так, площади этой раньше не было.
На площади ровно в девять, как и каждый день, играл оркестр. Ван подошел, когда почти все были уже в сборе. Еще немного, и оркестр исполнил марш под названием «Гимн Города Трора», а затем музыканты разошлись - каждый по своим делам.
Вообще-то, когда Трор превращался в Город, он заодно превратился и в нескольких музыкантов. Но вот ведь в чем загвоздка… Трор совершенно не знал нотной грамоты, был начисто лишен музыкального слуха и из всех мелодий знал лишь похоронную да несколько боевых маршей. Вот так и получилось: хоть и были Трором созданы музыканты, но что и как играть - они не знали. Правда, надо отдать Трору должное, он сумел наколдовать им хороший слух. А уж они сочинили десятки маршей - кроме маршей они ничего не играли.
Теперь, пожалуй, пора рассказать о Городе - каким он стал к, моменту пробуждения Трора. Ибо Трор проснулся. Да-да! Проснулся - и тут же, по старой памяти, вызвал грозу. Небо, и без того черное, - а не было и четырех часов, - потемнело еще сильнее; сверкнула молния - и все потонуло в потоках воды и свисте ветра. Ветер этот прилетел из заморских стран и принес с собой оттуда массу всяческого мусора, в том числе и один листок… Но об этом после.
Как ни странно, гроза не порадовала Трора. Может быть, за века сна он стал добрее? Кто знает… Тогда Трор превратился в самого себя, то есть в невысокого мрачного человека, сунул руки в карманы и побрел осматривать городские достопримечательности. Через полчаса он заподозрил неладное. Через час он просто не знал, что и думать.
Стоя на высокой городской стене, Трор еще раз посмотрел на Город.
- Что они наделали?! Так испортить мой замысел! А долина? Они вырубили весь лес! А архитектура? Что они понастроили?!
Между тем из-за гор выглянуло солнце, и стрелки городских часов показали девять. В тот же миг на городской площади взревели трубы, грохнули барабаны и зазвенели литавры. Трор схватился за голову, затем поднял к небу сжатые кулаки. Еще немного, и Город, несомненно, провалился бы сквозь землю, сгорел синим пламенем или распался бы на куски. Но тут…
- Господи, - прошептал он, - ведь я был этим городом! Я отделился от него лишь час назад! Выходит, этот город - тоже я?! В этом надо разобраться, - решил он. - Но смогу ли я удержаться? - спросил он сам себя. И тут же придумал, что надо сделать.
- Приказываю, - сказал он властно. - Пусть моя волшебная сила уснет и спит ровно сутки.
За это время он собирался осмотреть весь город.
Сначала Ван пошел в лавку - купить себе овсяных хлопьев на следующую неделю, а затем, подобно многим другим горожанам, направился в парк - одно из главных городских развлечений. Еще из развлечений был оркестр, тот самый, в котором играл наш герой.
Больше развлечений не было, да и зачем? Спроси любого жителя, и он ответит, что вполне доволен. Правда, из-за гор проникали иногда бродячие артисты или, скажем, книжки. Но артистов встречала стража и не слишком вежливо давала им от ворот поворот. А что до книг… Нет, вы не думайте, горожан учили читать и писать, был такой закон. Но чтобы по доброй воле прочесть целую книгу - такого с ними не случалось.
Однако вернемся к Вану. Он как раз прогуливался по аллее городского парка - от фонтана к десятиметровой бронзовой статуе Трора-основателя. Горожане, к слову, чтили Трора, но за века в историю вкралось множество досадных, а то и забавных ошибок. Так, считалось, что Трор был волшебником очень добрым. Рассказывали, что, где бы он ни появился, за ним толпой бежали дети, смеясь и крича: «Дяденька Трор приехал!».
Так что на пьедестале памятника было выбито; «Доброму Трору от благодарных горожан».
Ван задумчиво поглядел на памятник и прошел себе дальше, не обратив ни малейшего внимания на невысокого человечка, что стоял, открыв рот и уставясь на монумент, Вану и в голову придти не могло, что этот замухрышка и гигант, отлитый в бронзе и простирающий над Городом увитый бронзовыми цветами меч, - одно и то же лицо.
Пройдя пруд с лебедями и маленький ресторанчик, Ван подошел к розовым кустам. Что поделать, он любил розы. А уж когда подошел, то не заметить застрявшую в колючих ветвях бумажку просто не мог.
«Принесло ветром», - решил Ван и взял листок. Взял, уверяю вас, только для того, чтобы очистить кусты от мусора, ибо, повторяю, он любил розы. Несомненно, листок отправился бы в ближайшую урну, но тут Ван разглядел на нем ноты…
Ноты? Все-таки Ван был музыкантом. Он развернул листок, вгляделся… Да, это были ноты. Самые настоящие, написанные от руки и, видимо, недописанные. Скорее всего, порыв ветра стащил листок прямо из-под руки неизвестного композитора.
Ван прочел ноты - и ничего не понял. Прочел еще раз… Это не было маршем! Как же так?
Бедный Ван! В руки ему попали ноты грустной песенки, сочиненной влюбленным композитором где-то в Заморской Стране.
Мелодия очаровала Вана. Он поспешно направился домой (Трор все еще разглядывал свой памятник), заперся у себя в комнате, взял трубу… Над притихшим Городом зазвучала Музыка - впервые за долгие века. Ван даже заплакал. От счастья. И тут в дверь постучали.
За дверью оказался плотник Бал, двухметровый здоровяк, который, помнится, даже выступал на празднике Города - в соревнованиях по ломанию подков. Однако сейчас Бал выглядел словно бы съежившимся и смотрел, несмотря на свой огромный рост, как-то снизу и чуть сбоку. А из-за спины у него выглядывал старичок Чох, продавец гвоздик.
- Здравствуйте, - сказал Ван. Он не заметил в своем госте никаких перемен, ведь его душа продолжала витать в облаках. - Проходите, пожалуйста.
- Нет-нет, - сдавленно ответил Бал, - мы уж тут… - Он промолчал и спросил: - А что это было?
- Музыка, - мечтательно отозвался Ван.
- Но ведь это… это же не марш?
- Нет. Это музыка.
- А… зачем?
Ван пожал плечами. Он и сам не знал - зачем. Подняв трубу, он вновь повторил начальные такты мелодии, а когда оглянулся, увидел, что гости уже ушли. Ван вздохнул и вновь поднял трубу.
Наигравшись и проголодавшись к тому же. Вам направился в парковый ресторанчик, где всегда обедал. Ресторанчик этот… Да, нелишне, пожалуй, будет сказать два слова и о ресторанчике.
Было это легкое и изящное, но очень древнее здание. Резного камня колонны поддерживали ажурный потолок, в центре зала бил фонтанчик, в общем, это было именно такое место, где приятно посидеть жарким летним днем, потягивая что-нибудь этакое из запотевшего бокала.
Но самое удивительное - при входе красовалась внушительных размеров позолоченная доска, гласившая, что в этом самом ресторанчике особенно любил обедать Трор и даже встречался здесь со своими (Трор?!) друзьями!!! Тот самый Трор, который как-то раз превратил бегемота в суслика за то, что он не спрятался при его появлении, а суслика, наоборот, в бегемота - за то, что спрятался? (К слову, злодей-Трор немало времени провел впоследствии, наблюдая в волшебное зеркало, как пытается рыть нору отощавший бегемот и как пускает в пруду пузыри бедный суслик: привычки-то у них остались прежние). Вы можете себе представить, чтобы у такого, как Трор, были друзья?
Сейчас Трор сидел в том самом ресторанчике, перед чашкой чая с перцем и бутербродом с горчицей, и с отвращением смотрел вокруг.
Вошедший в зал Ван, ничего не подозревая, двинулся к столу Трора, где было его любимое место, спросил разрешения и, не получив ответа, сел.
- А еще, - ни с того ни с сего вдруг заговорил его сосед, - они поставили мне памятник. - Сосед шмыгнул носом, откусил от бутерброда, на котором Ван с изумлением заметил слой горчицы в палец толщиной, и запил чаем. В тот же миг из глаз у него брызнули слезы, лицо покраснело и задергалось. Странный человечек схватил из вазочки на столе салфетку, утер глаза и нос и бросил ее под стол, где уже лежало с десяток таких же салфеток, да и меню впридачу.
- Памятник кому? - поинтересовался Ван, приступая к обеду.
- Мне!
- Простите, а вы?..
- А я - Трор, - человечек повторил процедуру с горчицей и салфеткой. - Трор я!
- Не похоже, - усомнился Ван.
- На кого не похоже?
- На Трора, - Ван вспомнил гигантский памятник.
- Я? - человечек вытаращил глаза. - Я не похож? На меня? - Он вдруг расхохотался, затем залпом дожевал свой бутерброд и заявил: - Не смешно.
- Простите, - сконфузился Ван, - я вовсе не хотел.
- А ограды, - перебил его человечек. - Что они понатыкали вместо моих оград? Зачем эти целующиеся ангелочки на каждом шагу? Эти жуткие завитушки? У меня там палец застрял, - он показал Вану палец, немытый и исцарапанный.
Ван хотел заметить, что не надо было совать палец в эту самую завитушку, но не решился - слишком расстроенным выглядел собеседник.
- А этот ужасный концерт сегодня утром?! - повысил голос Трор. Словно тысячу котов тянут за хвост, и коты, как ненормальные, вопят: «Слава Трору, Трору слава впору!»
- Ну, знаете, - возмутился Ван, который, как вы помните, играл в том самом оркестре. - Прекрасная музыка. Классика.
Трор взял чашку и стал с безразличным видом пить.
- Говорят, - продолжал горячиться Ван, - что сам Трор слушал этот марш по два-три раза в день!
Тут раздался невнятный возглас, собеседник Вана поперхнулся, закашлялся и заорал:
- Пропадите вы пропадом с вашим Трором!
Он схватил со стола салатницу, довольно увесистую, кстати, и запустил ею в Вана. Впрочем, в Вана салатница не попала, а попала в лоб одному из трех господ, входивших в зал в этот момент. «Убил», - подумал Ван в ужасе. Ничего подобного! Хотя салатница и разлетелась на куски, странный господин не обратил на это никакого внимания. Он подошел к Трору, а его спутники встали по бокам.
- Именем Трора, вы арестованы, - сказал Трору перемазанный салатом господин.
Только под вечер Ван вернулся домой. Странная сцена в ресторане произвела на него очень сильное впечатление. И дело тут было даже не в аресте несчастного, называвшего себя Трором. Просто у Вана никак не шли из головы едкие слова по поводу оркестра и его музыки. Теперь, сравнивая принесенную ветром мелодию с тем, что ему приходилось играть раньше, он приходил к выводу, что грубый человечек, поедавший горчицу, не так уж и неправ.
«Господи, - вдруг содрогнулся Ван, - ведь завтра утром…»
Завтра утром ему вновь предстояло играть «Слава Трору!» И послезавтра. И всю жизнь!
Чтобы успокоиться, он взял трубу и еще немного поиграл. Вы легко догадаетесь, что играл он в этот вечер вовсе не марш.
А как же Трор? Что стало с ним? Когда к нему подошли трое служителей порядка, Трор, разумеется, устроил в ресторанчике безобразную драку. Однако - без волшебной силы - он был вскоре побежден и доставлен в тюрьму.
Заметим, кстати, что в первоначальном Городе Трора тюрьмы не было вовсе. Это здание построили после. Не то чтобы в Городе было много преступников, нет. Горожане, спроси вы у них, зачем им тюрьма, ответили бы: «Что мы, хуже других?». Добрые эти люди стремились быть не хуже соседей - и прилагали к тому немало усилий. Это мы с вами знаем, что нельзя быть лучше всего света сразу.
Что с того? Если у жителей Города чего-то не было из того, что в изобилии водилось у соседей, они просто-напросто заявляли, что это что-то - явная глупость, владеть которою могут лишь отсталые люди… Но я опять отвлекся.
Итак, Ван сидел у окна и с грустью думал о том, что всю жизнь подумать только, всю жизнь - играл плохую музыку и даже не знал, что есть на свете хорошая.
Он вновь поднял трубу, и над ночными улицами полилась мелодия гордая и печальная.
Тут дверь без стука распахнулась, и в комнату вошли уже знакомые Вану три господина.
- Вы арестованы, - сказал ему господин со ссадиной на лбу и с распухшим носом.
- Позвольте, - начал было Ван, но его уже тащили вниз по лестнице к черной карете, стоявшей у подъезда.
Возница взмахнул кнутом, и карета понеслась по ночным улицам прямо к мрачному зданию тюрьмы.
Вана долго вели по мрачным, пахнущим сыростью коридорам, мимо угрюмых часовых, пока не подвели к окованной железом двери. Один из часовых снял со своей шеи ключ на бронзовой цепочке и открыл замок. Дверь со скрипом распахнулась, и бедного Вана втолкнули в камеру.
- С новосельицем, - прозвучал из темного угла насмешливый голос.
Да-да, разумеется, это был Трор собственной персоной!
- Здравствуйте, - робко произнес Ван.
- Ого, - удивился Трор, - старый знакомый! Ну, рассказывай.
- Что тут рассказывать, - вздохнул Ван. - Я и сам не знаю, за что я сюда попал.
- Брось, - возразил Трор, - об этом говорит весь город. Ведь ты музыкант Ван?
- Да, - удивился Ван - А как вы догадались?
- Так что же ты молчишь?! - взорвался Трор. - Ведь это ты задумал переименовать Город, взорвать тюрьму и даже написал песню, призывающую к борьбе?
- Я? - изумился Ван. - Песню я, правда, играл, но это не моя песня, ее принес ветер. А что касается бунта…
- А что за песня? - поинтересовался Трор.
- Ну вот: та-та-ра-та-ри-ти-ти…
- Ничего, - согласился с Ваном собеседник. - Все лучше, чем…
Он не договорил, но Ван понял, что имелось в мду.
- А за что арестовали вас? - поинтересовался он.
- За то, что я - Трор, - ухмыльнулся сосед.
- Но…
- Никаких но, - зарычал Трор. - Хватит! Или я - Трор, или быть тебе морским ежиком. Ей-ей, превращу!
- Но если вы - Трор, - возразил Ван, - то как же вы дали себя задержать?
- Очень просто. Я проснулся тут, - Трор неопределенно помахал рукой, - а моя волшебная сила дрыхнет. Да оно и к лучшему. Знаешь, - добавил он, помолчав, - я как-то изменился, пока спал. Подобрел, что ли? Шесть веков назад я злее был! А теперь вот думаю: стоит ли кого-то наказывать? Все-таки в том, что вы стали такими, есть и моя вина, а?
- Какими такими? - не понял Ван. Трор вздохнул и стал рассказывать.
Сначала он рассказал, как шел по свету и что видел по дороге, каждый раз прибавляя: «Этого у вас нет… Это вам и не снилось…». Ван был поражен, он и не знал, что мир так велик. Трор утверждал, что шел годы и годы, а ведь Город, в котором Ван прожил всю жизнь, легко можно было пройти из конца в конец за пару часов.
Затем Трор рассказал, как, выйдя на перевал, он восхитился красотой долины и превратил себя в Город. Он рассказывал о прекрасных зеленых рощах, о водопадах, которые теперь неведомо куда делись, о том, наконец, как дом за домом придумывал он Город - чтобы жителям его было красиво и удобно.
- Разве, - говорил он, - я создал хоть одного полицейского? Разве я, один из самых мудрых волшебников, мог написать школьные учебники, в которых говорится, что Земля - плоская? Но ведь именно это там сейчас написано! И зачем? Все только для того, чтобы поместить этот ваш город в самый центр мироздания!
- А какая Земля на самом деле? - удивился Ван.
- Кру-гла-я! Понял? А? - Трор безнадежно махнул рукой, а затем, без всякой связи с предыдущим, вдруг заявил: - А до судьи я все-таки доберусь!
- До какого судьи? - не понял Ван.
- Тебя не судили еще? - обрадовался Трор. - Ну, парень, у тебя все впереди! Это такой цирк!..
- А что такое цирк?
Трор с жалостью посмотрел на Вана и отвернулся к стене, словно желая показать, что не имеет ничего общего с таким неучем. Через минуту он уже храпел.
А Вану не спалось. Сначала он долго ворочался с боку на бок, затем сел на своей койке, а потом и вовсе встал - подошел к окну. Вану было страшно. Никогда раньше он не помышлял о такой для себя участи - оказаться в тюрьме, а потому был совершенно не готов к свалившемуся на него испытанию.
Стоя у окна, забранного толстой решеткой, Ван глядел на залитую лунным светом улицу. Город спал, и единственным звуком в этой тишине был богатырский храп Трора.
Суд состоялся утром.
Со скрипом распахнулась тяжелая дверь, вошли два стражника и потащили взъерошенного и сонного Вана по коридорам, а затем вверх по лестнице - в судебный зал, находившийся тут же, в тюрьме.
Суды бывают разные. Самый торжественный и пышный суд проходил лет за сорок до описываемых событий в одном из восточных княжеств. Судили собачку кого-то из придворных, осмелившуюся погнаться за кошкой Его Величества. Суд проходил в Золотом Зале дворца и длился восемь месяцев. Кончился этот суд, как и следовало ожидать, смертным приговором, причем отрубили голову начальнику королевской охраны, с которым у короля были старые счеты.
- При чем же тут собачка? - спросите вы. Абсолютно ни при чем. (С другой стороны, как пример суда вовсе неторжественного, можно привести суды самого Трора. Вот у кого суд вершился без проволочек.) Стоило кому-то разозлить волшебника… В общем, понятно.
В Городе Трора суд был задуман как весьма пышное и торжественное зрелище. Но вот беда - мастеровые, что ремонтировали год назад судебный зал, схалтурили. После первого же дождя со стен облезла позолота, а надо сказать, облезшая позолотам - зрелище не очень-то красивое…
Речи судей и присяжных были написаны так, чтобы внушать почтение и страх. И действительно, что-то чувствовалось грозное, когда полицейский говорил басом: «Встать! Именем Трора!». Но у полицейского был насморк, да и судьи постоянно путали слова и несли отсебятину. Хотя нет, все-таки дело было в мастеровых.
- Встать, - пробулькал Вану в самое ухо простуженный шепот. Именем… ап-чхи-Трора!
Ван испуганно поднялся с места. В зал торжественно вошли три одетых в черное, очень похожих меж собою и очень толстых человека. Шли они медленно и величественно. Но на полпути последний из них споткнулся и выронил толстый серый том, который нес в руке. Том упал и разлетелся на листочки. Люди в черном бросились на четвереньках эти листочки собирать.
«Трор, конечно, расхохотался бы, - подумал Ван. - А я вот не могу…»
Наконец суд уселся на свои места.
- Начнем, - произнес человек в черном, что сидел в центре. При этом он посмотрел на сидящего слева. Тот поднялся.
- Именем Трора, - изрек он, - вы обвиняетесь в государственной измене. Признаетесь?
- В чем? - изумился Ван.
Тогда судья поднялся и объявил, что - именем Трора, (разумеется) двум бунтовщикам, Вану и неизвестному, отрубят головы. Процедура состоится утром.
Те, кого уже приговаривали в прошлом к смертной казни, поймут, а остальных я прошу поверить мне на слово: Ван имел полное право упасть в обморок. Очнулся он уже в камере.
- Добрый вечер, - приветствовал его Трор. - Ну как, понял, что такое цирк?
- Чему ты радуешься? - рассердился Ван. - Ведь завтра нам отрубят головы. Одновременно - тебе и мне.
- Одновременно не отрубят, - успокоил его Трор. - В городе только один палач. Кому-то придется быть первым.
- Но за что?! - Ван заплакал.
- Как за что? Тебя за песню, а меня - за нарушение спокойствия и оскорбление величия. Есть страны, где за подобные вещи и похуже наказывают.
- Но что в этом такого? Песня. Ну и что? - недоумевал Ван.
- Эта песня зовет, пойми, чудак! - Трор улегся на койку и заложил руки за голову.
- Зовет?
- Ну да! Зовет прочь из этой дыры. Есть на Юге такая сказка пришел в город крысолов, тоже, кстати с трубой, и заиграл. И все крысы ушли из города. Красивая сказка… А я вот видел, как это было на самом деле. Побили того крысолова. Люди побили, не крысы.
- За что - побили?
- Кто за что… Продавцы мышеловок боялись разориться, торговцы хлебом - что хлеба станет много, а значит, он будет дешевым… Так что бросили его, бедняжку, в море. Он, правда, выплыл, но крысами больше не занимался. Играл в кабаке. А потом сочинили сказку, что, мол, это крысы попрыгали в море. - Трор помолчал, потом добавил: - И про нас сказку сочинят, это точно.
Затем он, как и вчера, повернулся на бок и через минуту уже храпел.
И вот наступило утро. Чуть свет на городской площади застучали топоры - это плотники сколачивали эшафот. Затем стал собираться народ: послушать оркестр и заодно посмотреть на казнь.
Ван и Трор, в сопровождении четырех дюжих стражников, поднялись по деревянным ступеням туда, где палач уже готовил свой довольно-таки острый топор. Там же, на эшафоте, стоял накрытый сукном стол, за которым сидели судьи.
Стражи схватили Вана, подняли его и, как пушинку, положили головой на огромную колоду. Палач взмахнул топором…
Южнее Зеленой долины почему-то считают, что перед смертью, в самый последний момент, в голове человека с огромной скоростью проносится вся его жизнь.
Жители Севера резонно возражают - мол, какие там воспоминания, когда тебя с размаху тычут носом в занозистую колоду! Да и что было вспоминать Вану? Не хотел он ничего вспоминать.
…Топор больно ударил Вана по шее и разлетелся на куски. Как ни странно, наш музыкант все понял сразу. Он оглянулся на Трора.
О, Трора было не узнать! Теперь на нем были шитые золотом сапоги, куртка и штаны из фиолетового шелка и, главное, кроваво-красная мантия.
- Ап! - сказал Трор, и с Вана упали веревки. Стража тоже упала. Лицом вниз.
- Судью сюда! - велел Трор. Тут же из воздуха возникли два гигантских медведя и, после недолгих поисков, извлекли из-под стола господина судью.
- Скажи «ква»! - велел ему Трор.
- К-к-к-ва… - пролепетал бледный, как мел, толстяк и тут же превратился в жабу. Жаба эта стала расти и росла до тех пор, пока под нею не проломились доски эшафота. Тогда она заблестела медью.
- Ап! - снова сказал Трор, и бронзовая жаба взлетела в небо и опустилась вновь где-то за домами.
- Теперь у вас в парке новый памятник, - сказал Трор, и голос его разнесся по всей долине. - Это и есть _в_а_ш_ Трор. А настоящий Трор уходит. Живите, как хотите.
В тот же миг эшафот исчез, а Вон и Трор оказались далеко за городской стеной, на самом перевале.
- Отсюда я впервые увидел долину, - грустно сказал Трор. - Пошли, что ли?
И они пошли прочь.
А через час, как только взошло солнце, оркестр на городской площади исполнил «Гимн Города Трора».
Случается так, что идём мы выбранными, как нам кажется, путями. И всё вроде бы хорошо, но только ловишь себя на мысли: говоришь, а не понимают. и списывается это все, на синдром этакой загадочности (только вот понятной только тебе). Но отмахиваешься от мысли, «а может все-таки, что-то не так?!», «да ну, все норм. луна не в том созвездии, вспышки на солнце», и прочая лабуда. Виновных много.
Но что-то свыше, сводит тебя с человеком, от слов которого, как на счет «раз, два, три» или «щелчка пальцами», пропадает созданный тобою же - гипноз. И осознав всю нелепость произошедшего ранее.недоумеваешь."Что я делаю…" И уходишь в себя, чтобы вернуться к перекрестку дорог, и пройти заново, непройденный отрезок пути. Имея с собой, свою ошибку, свой жизненный опыт, о котором возможно будешь сожалеть.
Обширна Архангельская губерния!
Много всяких животных живет у нас на Севере:
белые и бурые медведи, моржи, тюлени, нерпы, песцы, северные олени, лоси, кабаны, волки, лисы, россомахи, зайцы, белки - всех не перечислить.
Вот только ежики в лесу у нас не живут, видимо очень суровые зимы, а исключительно, как домашние животные, привезенные из средней полосы, или югов. У нас с друзьями есть традиция, ежегодно весной, в апреле, когда еще наши реки скованы льдами, мы выезжаем на рыбалку, на Рыбинское водохранилище, в Брейтово Ярославской области, где этих ежиков пруд-пруди.
Ежик - ночное животное и с наступлением темноты,
из норок на охоту, вылазят полчища ежей.
В один из вечеров в огороде, между двумя яблонями, мы повесили сушиться рыболовную сеть. Когда я утром пошел ее забирать, услышал яростное фыркание и шипение, исходившее из уроненной и скомканной в комок сетки. К моему удивлению, в ней запутались сразу два ежика, самец и самочка. В детстве у меня жил ежик и до сих пор сохранились воспоминания, ночного слоноподобного топания по квартире. Одному было очень трудно выпутывать пленников и я пригласил друга Ивана, который загорелся идеей, увезти ежей к себе домой, в деревню. До отъезда они жили у нас в большой коробке, уже перестали нас бояться и принимали различные лакомства. Иван, как и задумал, увез ежиков домой на Север, в деревню.
Они прижились, все лето ловили ночами лягушек, мышей, кротов и других грызунов, а под осень вдруг куда то исчезли. Погоревав немного семейство Ивана смирилось с утратой. Не для кого не секрет, что в северных деревнях, основным центром общения по вечерам был клуб, а днем магазин,
где обычно, стоя в очереди, из уст в уста передавались и муссировались все деревенские новости и сплетни. Самой грандиозной новостью, которая облетела стремглав всю округу, была весть о том, что колхозный пастух Митрич - бросил пить.
Уж каких только мер не принимала администрация колхоза, и отправляли в ЛТП, и трижды возили в район на кодирование, и чего только не подмешивала супруга в алкоголь, все было бесполезно - пил не просыхая, а тут бац и завязал.
Ивану, Митрич приходился, как бы, родственником -двюродным дядей супруги и приглашенный на день рождения, за весь вечер не притронулся к стопке.
Выйдя на крыльцо покурить, когда остались вдвоем, Иван попытался разговорить старика и выведать причину столь поразительных перемен.
Досмолив сигарету, Митрич разоткровенничался:
понимаешь Ванюша никому не говорил, а тебе скажу. Вечером хорошо выпил. Пошел ночью добавить, припрятал с вечера от хозяйки чакушку в собачью будку, надежная нычка, не рассекреченная женой. Хлебнул из горлышка, занюхал рукавом и кимарнул малость. Не знаю долго ли проспал, но проснулся от шороха листьев. Открываю глаза, Ванюша, и мерещиться мне ежик, а за ним второй.
Зажмурился, сижу не живой не мертвый, протрезвел в момент. Все думаю, допился до ежиков. Ну откуда им взяться - схожу с ума. И понял я Ванюша, что это мне знак сверху - пора завязывать!
Мур-мяу ночи, мой хороший.
Как хорошо, что ты у меня есть… Как грустно, что именно ты… Знаю, меня сложно понять. Как-то, сама того не осозновая, пленила тебя… спустя долгие 13 лет с момента нашей последней обычной, ничего незначащей встречи в школьные года. Почему именно сейчас? Почему так… Не в то время, не при тех обстоятельствах.
Грущу.
Эта дикая ломка где-то глубоко внутри, просто терзает душу.
Я чувствую… осознаю сердцем - ты мой. И только мой!!! Мы словно два крыла одной пары… и лететь бы нам вместе, но…
Но ты где-то там… а я где-то тут.
Обещай… Обещай, что не отпустишь…
Твоя… обычная.
Опять ночь.бессонница.Она не одна, но сама по себе, как кошка, которая дает себя ласкать, тогда, когда сама хочет этого. Пятая чашка кофе уже не бодрит как прежде. Вид из ее окна. мечта многих… для нее просто черно-белое полотно. Двенадцатый этаж.открытое окно. взмах…и ты в полете! Она все время думала. как хорошо быть птицей. Она ждала. и вот телефонный звонок. Ей показалось, что кто-то коснулся ее ресниц. поцеловал волосы. к ней прикоснулась любовь…
Вот моя кузина Люба мечтала о муже в жанре импрессионизма:
Рост 192, брюнет, попа с некрупную дыньку, стальная на ощупь. С чувством юмора, и чтоб не жмот. Цвет глаз «металлик». И домик в Сан-Тропе, как компенсация за множество мужских недостатков.
А полюбили, в конце концов, одного моряка. Он был чуть выше комода, попа любая, глаза просто есть. Чувство юмора, правда, попалось очень удачное, он смеялся над подругами, а над Любой - никогда. С моряком не сложилось, он уплыл к другой. Люба вышла за соседа, который просто умел выносить мусор. И прекрасно живут, считает родня.
Новым руководителем американского концерна General Motors стала… женщина. Именно Мэри Барра отныне будет возглавлять самую крупную в США автомобильную фирму, которая активно борется с концерном Toyota за лидерство в мире. Надо сказать, что Мэри станет первой женщиной, которая возглавит столь крупную автомобильную компанию - до сих пор в «мире моторов» правили исключительно мужчины. Она пришла работать в концерн GM еще в начале 80-х годов в возрасте 18 лет, и сначала ее судьба была связана с маркой Pontiac. Однако затем она работала на многих руководящих должностях, постепенно поднимаясь вверх по карьерной лестнице.
Сейчас Мэри Барра 51 год, и она считается одной из самых влиятельных женщин в промышленности. Перед ней стоит весьма трудная задача - она должна вновь сделать GM автомобильной компанией номер один в мире. И если ей это удастся, то она по праву войдет в список женщин, которые изменили автомобильный мир.
Действующие лица: Женщина, Мозг
Женщина: Господи, ОН уходит, уходит, уходит от меня! (Плачет)
Мозг: Позитивнее, позитивнее…
Женщина: Куда позитивнее-то? Вещи собирает, сволочь…
Мозг: Не реви, улыбайся… Загадочно улыбайся… И не размахивай руками, как мельница!
Женщина: Сволочь, чемодан собирает… Порядочный мужик, уходя забирает только носки и трусы, а эта сволочь ещё и маечки укладывает… (Плачет)
Мозг: Улыбайся!
Женщина: Может броситься к нему на шею?
Мозг: Дура!
Женщина: Может на колени перед ним рухнуть?
Мозг: Дура!
Женщина: А может его того?
Мозг: Что «того»?
Женщина: Ну… Сковородкой по голове тихонечко?
Мозг: ???
Женщина: Потом кормить его, бедненького, бульончиком… Так месяца два можно протянуть… Может, привыкнет, не уйдёт…
Мозг: Уголовщина ты всё-таки… А если силы не рассчитаешь?
Женщина: А я получше замахнусь и ка-а-а-а-ак дам!
Мозг: Я не в этом смысле… Баба-то ты сильная… ещё убьёшь, а это статья!
Женщина: Делать-то что, скажи, раз ты такой умный?
Мозг: Улыбайся!!! Позитивнее, позитивнее…
Женщина: Ну, что в этом можно найти позитивного? Я одна-а-а-а-а оста-а-а-анусь! (плачет)
Мозг: Улыбайся! Во-первых, не одна, а свободная женщина…
Женщина: На фига мне такая свобода?
Мозг: Улыбайся! Свобода - это прекрасно: будешь заниматься только собой!
Женщина: Зачем? (Хлюпает носом)
Мозг: Затем! Бразильский выучишь - ты так всегда мечтала смотреть сериалы без перевода. В кружок игры на ударных запишешься - с твоей силищей-то!
Женщина: Времени всё как-то не было…
Мозг: Сама будешь финансами распоряжаться без всяких глупых покупок американских удочек и вечных ремонтов сдохшего автомобиля!
Женщина: Шубу куплю и босоножки… ну, те… с бантиком… (Утирает слезы)
Мозг: С тем парнем из юридического отдела поужинать сходишь - он на тебя так смотрел…
Женщина: (Улыбается) Ага, в «МакДональдс» сходим, он, между прочим, предлагал уже. Шубу одену, босоножки с бантиком… (Улыбается загадочно)
Мозг: Ни готовить никому, ни стирать…
Женщина: Только маникюр-педикюр-маски-массажи! (Улыбается от счастья) На экскурсию съезжу по Московской кольцевой дороге… (Мечтательно)
Мозг: Вот, а ты позитива не видела…
Женщина: Ой, заживу! (Улыбается победно) ОООООООООЙ!!!
Мозг: Что?
Женщина: Он на коленях стоит с чемоданом, коленки целует!
Мозг: Кому?
Женщина: Ну, не чемодану же! Говорит, никогда такой, как я, не найдёт… Прощения просит… Остаться хочет!
Мозг: ОЙ!
Женщина: А как же свободная женщина? (Плачет) А как же кружок игры на ударных? Шубка, босоножки те? (Рыдает) Вася из юридического отдела?
Мозг: Позитивнее, позитивнее…