Любое ювелирное изделие обладает большой ценностью. В случае, когда это изделие является ещё и общепризнанным произведением искусства, его стоимость возрастает многократно. И совершенно бесценный статус получают драгоценные произведения искусства, имеющие ещё и исторически-ритуальное значение. В первую очередь к таковым относятся, конечно, всевозможные короны и диадемы многочисленных монархов, императоров, королей и царей…
Одно из заметнейших мест в списке подобных царственных регалий занимает Большая императорская корона Российской империи, которая является не только культурным и историческим достоянием, но и шедевром ювелирного искусства.
Для начала небольшой исторический экскурс: в допетровской России самодержцев короновали особыми венцами, самой знаменитой из которых была всем известная «шапка Мономаха».
Настоящие короны, на европейский лад, в нашей стране появились во времена Петра I, когда в 1724 году была создана первая подобная корона для коронации супруги императора, будущей императрицы Екатерины I.
Впоследствии эта корона несколько раз переделывалась в соответствии со вкусами и требованиями новых императоров и императриц, пока в 1762 году специально для коронации Екатерины II не была изготовлена там самая, Большая императорская корона, которая и возлагалась на головы всех российских самодержцев вплоть до последнего из них, Николая II.
Авторами Большой императорской короны были знаменитые ювелирные мастера Георг-Фридрих Экарт и Жереми Позье, которым была предоставлена практически полная свобода творчества лишь при одном условии — корона не должна была весить более двух килограмм.
Разделение труда между двумя ювелирами была следующей — Экарт являлся автором эскиза произведения и изготовителем каркаса, а Позье занимался подбором драгоценных камней. Работа была проделана за рекордные сроки, в два месяца, и была оценена в 8200 рублей.
Из-за сложных отношений между двумя ювелирами долгое время считалось, что единственным автором короны был Экарт, который всячески замалчивал и скрывал факт участия Позье в создании шедевра.
Форма короны была позаимствована у головных уборов восточных правителей, в большей степени напоминая тюрбан индийского султана, нежели традиционную корону средневековой Европы. Два больших серебряных полушария символизируют две части света, Европу и Азию, Запад и Восток, объединённые в рамках Российской империи.
В эти большие полушария вправлены почти пять тысяч (если быть статистически точными — 4936) мелких бриллиантов общим весом в 2858 карат, а также 54 большие индийские жемчужины (они были вправлены в корону для коронации Павла I, при первоначальном, «екатерининском» варианте было 72 жемчужины меньшего размера).
Самым крупным и знаменитым драгоценным камнем Большой императорской короны является закреплённый на золотой дуге и увенчанный алмазным крестом рубин (шпинель) весом в почти 400 карат.
Этот ярко-красный камень является традиционным сокровищем царского дома Романовых: в их руки он попал почти за 100 лет до изготовления Большой императорской короны, в 1676 году, будучи приобретённым российскими дипломатами у китайского императора Канси, и был неизменной частью всех российских корон, использовавшихся в церемониях возведения на престол.
Этот рубин является составной частью символического ансамбля российских императорских регалий: будучи большим камнем красного цвета, он дополнялся синим сапфиром, вправленным в державу, и сияющим (белым) алмазом, находящемся на скипетре. Таким образом, эти три самые крупные драгоценные камни обозначали цвета государственного бело-сине-красного флага российского государства.
Большая императорская корона Российской империи закономерно считалась главным сокровищем царской семьи и уже в конце XIX века её чистая ювелирная стоимость, без учёта символической исторической ценности, составляла миллион золотых рублей.
К коронации Николая II и его супруги Александры Фёдоровны легендарным ювелиром Фаберже была изготовлена уменьшенная копия короны, специально для императрицы, получившая названия Малой короны Российской империи, ставшей впоследствии предметом детективных историй и фильма о «неуловимых мстителях».
В отличие от «младшей родственницы» Большая императорская корона не покидала пределов России и после революции 1917 года перешла в собственность государства; в настоящее время хранится в Алмазном фонде.
Правда, в начале 2009 года американские газеты выдвинули версию о том, что в России хранится копия, а настоящая Большая императорская вместе с другими сокровищами Романовых спрятана в монгольской пустыне Гоби.
Основаны эти предположения на утверждениях американских потомков русских эмигрантов-аристократов, однако историками считаются необоснованными как из-за отсутствия документальных доказательств, так и из-за логических противоречий озвученной версии.
Самая знаменитая из всех царственных головных уборов Русских царей является Шапка Мономаха .Она находится в Оружейной палате; этой шапкой венчались на престол все русские цари и князья вплоть до Федора Алексеевича.
Что интересно: четко установлен факт: никакого отношения ни к Византии, ни к XI веку она не имеет! Шапка была изготовлена в Средней Азии, в Бухаре, в первой половине XIV века, спустя 200 лет после смерти Владимира Мономаха.
Оказалось также, что никакой связи головного убора с Мономахом вплоть до начала XVI века не отмечалось; а московские князья, оставляя ее своим наследникам, вели речь о «золотой шапке».
Доказано также, что первым ее владельцем был Иван Калита. И шапка, и конская упряжь («золотая лошадиная снасть») были подарены Ивану Калите его современником золотоордынским Узбек-ханом.Так что никак этот венец не мог принадлежать князю Владимиру Мономаху (ок. 960 — 15 июля 1015).
После октябрьской революции полуразрушенное и разорённое молодое коммунистическое государство советов рабочих и крестьян нуждалось в финансах. Правительство искало займы и обратилось к Майклу Коллинсу, министру финансов Ирландии. Королевские драгоценности использовались в качестве имущественного залога советской республики при займе в 25000 долларов.
Передача ценностей и денег осуществлялась в Нью-Йорке, между руководителем «советского бюро» — советским послом в Америке, Ладвигом Мартенсом, и ирландским послом в США, Гарри Боландом. После возвращения в Ирландию Боланд хранил драгоценности в доме своей матери — Кэтлин Боланд О’донован, проживавшей в Дублине.
Весь период ирландской войны за независимость драгоценности хранились у матери Боланда. Госпожа Боланд О’донован передала драгоценности России правительству Ирландской республики в лице Имона де Валера только в 1938, которые хранились в сейфах правительственных зданий и о которых на время забыли.
В 1948 году, ценности были обнаружены и по решению нового правительства Ирландии, во главе с Джоном А. Костелло, принималось решение о продаже залоговых королевских драгоценностей России на публичном аукционе в Лондоне. Однако, после консультаций относительно правового статуса залоговых ценностей и переговоров с советским послом, решение о продаже было отменено.
Ценности должны были быть возвращены в Советский Союз в обмен на сумму 25000 долларов, первоначально выданную взаймы в 1920. Драгоценности возвратились в Москву в 1950 году.
Этой короной короновались на царство все последующие после Екатерины II императоры России.
Будущее не прощает равнодушия к прошлому.
…Беременность не сделала Лизу сентиментальной, но ей было по настоящему интересно — разглядывать наличники на окнах, занавески, украшавшие балконы. Она решила проверить догадку — во всех ли квартирах занавески висят наизнанку — правой стороной на улицу, а левой — в квартиру. Лиза невольно улыбнулась — про правую и левую стороны она услышала от Валентины Даниловны. Рома разулся, и оказалось, что правый носок он надел наизнанку.
— Когда Ромка маленький был, всегда носки у него на левую сторону были. Я выворачивала на правую, а у него опять на левую! — растрогалась свекровь.
Занавески висели на правую сторону к улице на всех балконах, обильно, плотно. По балконам можно было судить о достатке семьи — душные шторы соседствовали с пеленками, детскими одеялками еще советских времен, какие были в каждом детском саду — для девочек бордовые в клетку, для мальчиков — зеленые. Впрочем, на занавесках для балконов не экономили — это же лицо квартиры, выходящее на улицу. Лиза тогда еще спросила у Ромы, откуда взялась такая традиция. Тот пожал плечами — он и не замечал никогда этих занавесок. Висят и висят. Какая разница — на кухне или на балконе?
Но дело было не только в занавесках, но и в совершенно ином укладе жизни, другой, странной конфигурации устройства семейного быта и отношений. Походив по гостям, Лиза начала это понимать. В этом городке, где осталось здание старой музыкалки с колоннами, деревянные домики с бирюзовыми и розовыми ставнями, четырехэтажки, цеплявшиеся за жизнь, единственная девятиэтажка, которая не прижилась, но гордо торчала на пустыре, царил матриархат. Здесь всем управляли женщины — они лепили пельмени в кафе, как на собственной кухне, сидели за прилавками в магазинах, шли в церковь на встречу с мифической старицей, учили детей, управляли администрацией, клали плитку на подступах к местному Кремлю. Они принимали роды, провожали в последний путь, вешали занавески на балконах и клали паласы на кухнях. Они выбирали себе мужей, сожителей, спутников жизни. Мужчинам разрешалось водить автобусы, такси и считаться хозяином, например, художественной лавки. Но управляли всем все равно женщины. Они же шили для продажи кукол, вязали шали, клеили кофейные зерна на бутылки и решали, сколько будет стоить суп в обеденном меню в ресторане…
На гуманитарной помощи можно неплохо разбогатеть.
…Иконы в каждой квартире соседствовали на стене с рукодельными украшениями — вышивкой крестиком, плетеными ковриками, картинами раскрасками, где по трафарету и набору из пяти красок в маленьких одноразовых контейнерах можно воссоздать картину знаменитого художника. Рядом обязательно соседствовали картины из семечек или крупы. На шкафу или в углу за диваном сидели или стояли куклы. У Лизы в детстве тоже были такие — большие, умеющие ходить, или поменьше, которые закрывали глаза. Те куклы, которые надоедали Лизе, Ольга Борисовна отдавала Полине или раздаривала соседкам. Здесь же куклы считались семейной реликвией и никому не передаривались и не выбрасывались. Они хранились для внучек, правнучек. У Валентины Даниловны тоже были две такие куклы, она торжественно вынула их из старого чемодана, лежащего на шифоньере, и преподнесла Лизе. Куклы, судя по всему, принадлежали самой свекрови — одна безглазая, вторая с обстриженными под горшок локонами. Из того же чемодана были извлечены старые, еще Ромины, сандалии, две застиранные пеленки, одна коричневая клеенка, чешки черные, ползунки в мишках, колготки в рубчик зеленые, две пары, шапочка, вязанная крючком.
— Дождалась, даже не верится, дождалась, — не смогла сдержать слез Валентина Даниловна, бережно перебирая вещи.
Лиза, естественно, ни за что бы не замотала ребенка в эту подаренную свекровью пеленку, но сложила все в пакет и поблагодарила.
— Пойдем погуляем, тебе гулять надо. Заодно в церковь зайдем, свечку надо поставить, — объявила Валентина Даниловна, почти с нежностью глядя на Лизу. — У тебя есть икона, которая беременных оберегает? Нет? Так надо купить обязательно. Ты ее и в роддом с собой возьмешь. Щас, говорят, все, что хочешь, в роддом можно взять, в наше время даже цепочку с крестиком снимать заставляли. Только кольцо обручальное разрешали оставить. Ну, пойдем потихоньку. Такой удачный день — соседка Светка говорила, что к нам в церковь паломница пришла. Вроде как старица. И ей можно вопрос задать. Светка обещала нам очередь занять. Я у нее спросить хочу, исполнится ли мое желание? Знаешь какое? Хочу, чтобы Ромка в нашей церкви венчался. Так я мечтаю о венчании. Печать в паспорте, конечно, хорошо, но лучше перед Богом мужем и женой стать.
Лиза отметила, что свекровь не уточнила — с кем именно должен был венчаться Рома. С Лизой или с другой женщиной?
— Пока идти будем, ты свой вопрос придумай. Там только один вопрос можно задать. И Светка говорит, что старица может не ответить, если ей вопрос не понравится. Ох, я что-то разволновалась, как курсистка гимназистка…
Луна хорошо помогала Маргарите, светила лучше, чем самый лучший электрический фонарь, и Маргарита видела, что сидящий, глаза которого казались слепыми, коротко потирает свои руки и эти самые незрячие глаза вперяет в диск луны. Теперь уж Маргарита видела, что рядом с тяжелым каменным креслом, на котором блестят от луны какие-то искры, лежит темная, громадная остроухая собака и так же, как ее хозяин, беспокойно глядит на луну.
У ног сидящего валяются черепки разбитого кувшина и простирается невысыхающая черно-красная лужа.
Всадники остановили своих коней.
— Ваш роман прочитали, — заговорил Воланд, поворачиваясь к мастеру, — и сказали только одно, что он, к сожалению, не окончен. Так вот, мне хотелось показать вам вашего героя. Около двух тысяч лет сидит он на этой площадке и спит, но когда приходит полная луна, как видите, его терзает бессонница. Она мучает не только его, но и его верного сторожа, собаку. Если верно, что трусость — самый тяжкий порок, то, пожалуй, собака в нем не виновата. Единственно, чего боялся храбрый пес, это грозы. Ну что ж, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.
— Что он говорит? — спросила Маргарита, и совершенно спокойное ее лицо подернулось дымкой сострадания.
— Он говорит, — раздался голос Воланда, — одно и то же, он говорит, что и при луне ему нет покоя и что у него плохая должность. Так говорит он всегда, когда не спит, а когда спит, то видит одно и то же — лунную дорогу, и хочет пойти по ней и разговаривать с арестантом Га-Ноцри, потому, что, как он утверждает, он чего-то не договорил тогда, давно, четырнадцатого числа весеннего месяца нисана. Но, увы, на эту дорогу ему выйти почему-то не удается, и к нему никто не приходит. Тогда, что же поделаешь, приходится разговаривать ему с самим собою. Впрочем, нужно же какое-нибудь разнообразие, и к своей речи о луне он нередко прибавляет, что более всего в мире ненавидит свое бессмертие и неслыханную славу. Он утверждает, что охотно бы поменялся своею участью с оборванным бродягой Левием Матвеем.
Мастер как будто бы этого ждал уже, пока стоял неподвижно и смотрел на сидящего прокуратора. Он сложил руки рупором и крикнул так, что эхо запрыгало по безлюдным и безлесым горам:
— Свободен! Свободен! Он ждет тебя!
Горы превратили голос мастера в гром, и этот же гром их разрушил. Проклятые скалистые стены упали. Осталась только площадка с каменным креслом. Над черной бездной, в которую ушли стены, загорелся необъятный город с царствующими над ним сверкающими идолами над пышно разросшимся за много тысяч этих лун садом. Прямо к этому саду протянулась долгожданная прокуратором лунная дорога, и первым по ней кинулся бежать остроухий пес. Человек в белом плаще с кровавым подбоем поднялся с кресла и что-то прокричал хриплым, сорванным голосом. Нельзя было разобрать, плачет ли он или смеется, и что он кричит. Видно было только, что вслед за своим верным стражем по лунной дороге стремительно побежал и он.
— Мне туда, за ним? — спросил беспокойно мастер, тронув поводья.
— Тоже нет, — ответил Воланд, и голос его сгустился и потек над скалами, — романтический мастер! Тот, кого так жаждет видеть выдуманный вами герой, которого вы сами только что отпустили, прочел ваш роман. — Тут Воланд повернулся к Маргарите: — Маргарита Николаевна! Нельзя не поверить в то, что вы старались выдумать для мастера наилучшее будущее, но, право, то, что я предлагаю вам, и то, о чем просил Иешуа за вас же, за вас, — еще лучше. Оставьте их вдвоем, — говорил Воланд, склоняясь со своего седла к седлу мастера и указывая вслед ушедшему прокуратору, — не будем им мешать. И, может быть, до чего-нибудь они договорятся, — тут Воланд махнул рукой в сторону Ершалаима, и он погас.
— И там тоже, — Воланд указал в тыл, — что делать вам в подвальчике? — тут потухло сломанное солнце в стекле. — Зачем? — продолжал Воланд убедительно и мягко, — о, трижды романтический мастер, неужто вы не хотите днем гулять со своею подругой под вишнями, которые начинают зацветать, а вечером слушать музыку Шуберта? Неужели ж вам не будет приятно писать при свечах гусиным пером? Неужели вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула? Туда, туда. Там ждет уже вас дом и старый слуга, свечи уже горят, а скоро они потухнут, потому что вы немедленно встретите рассвет. По этой дороге, мастер, по этой. Прощайте! Мне пора.
— Слушай беззвучие, — говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, — слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, — тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и вечный колпак, ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон буду я.
Так говорила Маргарита, идя с мастером по направлению к вечному их дому, и мастеру казалось, что слова Маргариты струятся так же, как струился и шептал оставленный позади ручей, и память мастера, беспокойная, исколотая иглами память стала потухать. Кто-то отпускал на свободу мастера, как сам он только что отпустил им созданного героя. Этот герой ушел в бездну, ушел безвозвратно, прощенный в ночь на воскресенье сын короля-звездочета, жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат.
…Если тебя хвалят враги — БЕГИ!..
(ЮрийВУ)
…Иногда лучше мягкий кнут, чем твёрдый пряник…
(ЮрийВУ)
Материя неуничтожима, ну, разве что молью.
Мечтать не вредно: иногда сбывается, правда, не всегда то, о чём мечтается.
В белом платье стою. Изнывает напевами день,
То печалясь о прошлом, то будущим словно пьянея.
Из огней зазеркалья в бездонность — остывшую звень
Устремляется путь, изнеможенный болью моею.
В белом платье из вьюг по пути от рассвета пойду…
«Ты сегодня не та — позабудь о мгновенье вчерашнем» —
Нашептали уста переменчиво-скроенных дум —
С придыханием пью — «Где ж вы были, хорошие, раньше?!
Я иду на закат. Окунаясь в беспамятство снов.
Ослепляясь огнем. Ослабляясь куражливой скукой.
Неизбывность иллюзий, творя, из круженья основ,
Из «люблю-не люблю» в бархатисто-цветочном уюте.
Интересное наблюдение знаменитого психолога!
Психологически нездоровые люди обычно фанатики здорового образа жизни. Они постоянно ищут правильную пищу и напитки, не курят и не пьют вина, они нуждаются во множестве солей и одержимы аптеками.
Вечно с новыми выдумками, но никогда не здоровы до конца. Действительно, грешник обычно чувствует себя лучше праведного, ведь сорняки всегда распускаются гуще пшеницы. Все добродетельные люди на это жалуются.
Те, кто так заботятся о себе, всегда болезненны. Эта поразительная страсть, например, к питью определенной воды, происходит из постоянного страха в них, то есть страха смерти.
Потому что нечто внутри говорит: «Господи, не дай мне умереть, ведь я еще не жил».
Карл Густав Юнг
Анализ сновидений
Зимний семестр. Лекция III от 5 февраля 1930 г.
мысли вопрос
с какой стороны начало
Есть такие «глубоковерующие», для которых мы — божьи пасынки и падчерицы, а они — родные детки.
Тут только он уяснил себе, что в лице девочки было так пристально отмечено его впечатлением. «Невольное ожидание прекрасного, блаженной судьбы, — решил он. — Ах, почему я не родился писателем? Какой славный сюжет». — Ну-ка, — продолжал Эгль, стараясь закруглить оригинальное положение (склонность к мифотворчеству — следствие всегдашней работы — было сильнее, чем опасение бросить на неизвестную почву семена крупной мечты), — ну-ка, Ассоль, слушай меня внимательно. Я был в той деревне, откуда ты, должно быть, идешь; словом, в Каперне. Я люблю сказки и песни, и просидел я в деревне той целый день, стараясь услышать что-нибудь никем не слышанное. Но у вас не рассказывают сказок. У вас не поют песен. А если рассказывают и поют, то, знаешь, эти истории о хитрых мужиках и солдатах, с вечным восхвалением жульничества, эти грязные, как немытые ноги, грубые, как урчание в животе, коротенькие четверостишия с ужасным мотивом… Стой, я сбился. Я заговорю снова
Подумав, он продолжал так:
— Не знаю, сколько пройдет лет, — только в Каперне расцветет одна сказка, памятная надолго. Ты будешь большой, Ассоль. Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе. Тихо будет плыть этот чудесный корабль, без криков и выстрелов; на берегу много соберется народу, удивляясь и ахая; и ты будешь стоять там. Корабль подойдет величественно к самому берегу под звуки прекрасной музыки; нарядная, в коврах, в золоте и цветах, поплывет от него быстрая лодка. — «Зачем вы приехали? Кого вы ищете?» — спросят люди на берегу. Тогда ты увидишь храброго красивого принца; он будет стоять и протягивать к тебе руки. — «Здравствуй, Ассоль! — скажет он. — Далеко-далеко отсюда я увидел тебя во сне и приехал, чтобы увезти тебя навсегда в свое царство. Ты будешь там жить со мной в розовой глубокой долине. У тебя будет все, что только ты пожелаешь; жить с тобой мы станем так дружно и весело, что никогда твоя душа не узнает слез и печали». Он посадит тебя в лодку, привезет на корабль, и ты уедешь навсегда в блистательную страну, где всходит солнце и где звезды спустятся с неба, чтобы поздравить тебя с приездом.
— Это все мне? — тихо спросила девочка. Ее серьезные глаза, повеселев, просияли доверием. Опасный волшебник, разумеется, не стал бы говорить так; она подошла ближе. — Может быть, он уже пришел… тот корабль?
— Не так скоро, — возразил Эгль, — сначала, как я сказал, ты вырастешь. Потом… Что говорить? — это будет, и кончено. Что бы ты тогда сделала?
— Я? — Она посмотрела в корзину, но, видимо, не нашла там ничего достойного служить веским вознаграждением. — Я бы его любила, — поспешно сказала она, и не совсем твердо прибавила: — если он не дерется.
— Нет, не будет драться, — сказал волшебник, таинственно подмигнув, — не будет, я ручаюсь за это. Иди, девочка, и не забудь того, что сказал тебе я меж двумя глотками ароматической водки и размышлением о песнях каторжников. Иди. Да будет мир пушистой твоей голове!