Бога отрицают те, кого Он не устраивает.
Сверхъестественно представить сверхъестественное.
Некоторые суют свой любопытный нос куда не просят, а когда по нему щелкнут искренне недоумевают за что?
С радостью, всё обретённое оставляем детям, к несчастью с приобретёнными недругами.
Для одних мы адвокаты, для других-жестокие судьи.
Чтобы найти именно своё — иногда, надо попробовать всё
Не просто переубедиться
и мнение своё сменить —
придётся нехотя смириться,
а старое конечно же «убить».
Гриша, маленький, пухлый мальчик, родившийся два года и восемь месяцев тому назад, гуляет с нянькой по бульвару. На нем длинный ватный бурнусик, шарф, большая шапка с мохнатой пуговкой и теплые калоши. Ему душно и жарко, а тут еще разгулявшееся апрельское солнце бьет прямо в глаза и щиплет веки.
Вся его неуклюжая, робко, неуверенно шагающая фигура выражает крайнее недоумение.
До сих пор Гриша знал один только четырехугольный мир, где в одном углу стоит его кровать, в другом — нянькин сундук, в третьем — стул, а в четвертом — горит лампадка. Если взглянуть под кровать, то увидишь куклу с отломанной рукой и барабан, а за нянькиным сундуком очень много разных вещей: катушки от ниток, бумажки, коробка без крышки и сломанный паяц. В этом мире, кроме няни и Гриши, часто бывают мама и кошка. Мама похожа на куклу, а кошка на папину шубу, только у шубы нет глаз и хвоста. Из мира, который называется детской, дверь ведет в пространство, где обедают и пьют чай. Тут стоит Гришин стул на высоких ножках и висят часы, существующие для того только, чтобы махать маятником и звонить. Из столовой можно пройти в комнату, где стоят красные кресла. Тут на ковре темнеет пятно, за которое Грише до сих пор грозят пальцами. За этой комнатой есть еще другая, куда не пускают и где мелькает папа — личность в высшей степени загадочная! Няня и мама понятны: они одевают Гришу, кормят и укладывают его спать, но для чего существует папа — неизвестно. Еще есть другая загадочная личность — это тетя, которая подарила Грише барабан. Она то появляется, то исчезает. Куда она исчезает? Гриша не раз заглядывал под кровать, за сундук и под диван, но там ее не было…
В этом же новом мире, где солнце режет глаза, столько пап, мам и теть, что не знаешь, к кому и подбежать. Но страннее и нелепее всего — лошади. Гриша глядит на их двигающиеся ноги и ничего не может понять: Глядит на няньку, чтобы та разрешила его недоумение, но та молчит.
Вдруг он слышит страшный топот… По бульвару, мерно шагая, двигается прямо на него толпа солдат с красными лицами и с банными вениками под мышкой. Гриша весь холодеет от ужаса и глядит вопросительно на няньку: не опасно ли? Но нянька не бежит и не плачет, значит, не опасно. Гриша провожает глазами солдат и сам начинает шагать им в такт.
Через бульвар перебегают две большие кошки с длинными мордами, с высунутыми языками и с задранными вверх хвостами. Гриша думает, что и ему тоже нужно бежать, и бежит за кошками.
— Стой! — кричит ему нянька, грубо хватая его за плечи. — Куда ты? Нешто тебе велено шалить?
Вот какая-то няня сидит и держит маленькое корыто с апельсинами. Гриша проходит мимо нее и молча берет себе один апельсин.
— Это ты зачем же? — кричит его спутница, хлопая его по руке и вырывая апельсин. — Дурак!
Теперь Гриша с удовольствием бы поднял стеклышко, которое валяется под ногами и сверкает, как лампадка, но он боится, что его опять ударят по руке.
— Мое вам почтение! — слышит вдруг Гриша почти над самым ухом чей-то громкий, густой голос и видит высокого человека со светлыми пуговицами.
К великому его удовольствию, этот человек подает няньке руку, останавливается с ней и начинает разговаривать. Блеск солнца, шум экипажей, лошади, светлые пуговицы, всё это так поразительно ново и не страшно, что душа Гриши наполняется чувством наслаждения и он начинает хохотать.
— Пойдем! Пойдем! — кричит он человеку со светлыми пуговицами, дергая его за фалду.
— Куда пойдем? — спрашивает человек.
— Пойдем! — настаивает Гриша.
Ему хочется сказать, что недурно бы также прихватить с собой папу, маму и кошку, но язык говорит совсем не то, что нужно.
Немного погодя нянька сворачивает с бульвара и вводит Гришу в большой двор, где есть еще снег. И человек со светлыми пуговицами тоже идет за ними. Минуют старательно снеговые глыбы и лужи, потом по грязной, темной лестнице входят в комнату. Тут много дыма, пахнет жарким и какая-то женщина стоит около печки и жарит котлеты. Кухарка и нянька целуются и вместе с человеком садятся на скамью и начинают говорить тихо. Грише, окутанному, становится невыносимо жарко и душно.
«Отчего бы это?» — думает он, оглядываясь.
Видит он темный потолок, ухват с двумя рогами, печку, которая глядит большим, черным дуплом…
— Ма-а-ма! — тянет он.
— Ну, ну, ну! — кричит нянька. — Подождешь! Кухарка ставит на стол бутылку, три рюмки и пирог. Две женщины и человек со светлыми пуговицами чокаются и пьют по нескольку раз, и человек обнимает то няньку, то кухарку. И потом все трое начинают тихо петь.
Гриша тянется к пирогу, и ему дают кусочек. Он ест и глядит, как пьет нянька… Ему тоже хочется выпить.
— Дай! Няня, дай! — просит он.
Кухарка дает ему отхлебнуть из своей рюмки. Он таращит глаза, морщится, кашляет и долго потом машет руками, а кухарка глядит на него и смеется.
Вернувшись домой, Гриша начинает рассказывать маме, стенам и кровати, где он был и что видел. Говорит он не столько языком, сколько лицом и руками. Показывает он, как блестит солнце, как бегают лошади, как глядит страшная печь и как пьет кухарка…
Вечером он никак не может уснуть. Солдаты с вениками, большие кошки, лошади, стеклышко, корыто с апельсинами, светлые пуговицы, — всё это собралось в кучу и давит его мозг. Он ворочается с боку на бок, болтает и в конце концов, не вынося своего возбуждения, начинает плакать.
— А у тебя жар! — говорит мама, касаясь ладонью его лба. — Отчего бы это могло случиться?
— Печка! — плачет Гриша. — Пошла отсюда, печка!
— Вероятно, покушал лишнее… — решает мама.
И Гриша, распираемый впечатлениями новой, только что изведанной жизни, получает от мамы ложку касторки.
Коль хвалят враги,
но ругают свои,
себе уж не лги —
ты шпион по крови.
Душа, талант… Поэзия… Ты бы видел ее глаза. В них все мои стихи уже написаны. Настоящие и грядущие. Все, до последнего слова, понимаешь? И я сам чертовски мало значу. Я — всего лишь рука, держащая кисть и выводящая черные рисунки строк на ее плечах, груди, спине, бедрах. Она для меня — белый лист с контуром будущей поэмы, гениальный черновик, с которого я, как двоечник, списываю ответы рифм. Конечно, что-то я писал и раньше, но писал плохо, писал так, что было стыдно за написанное. А потом появилась она и научила. Нет, не писать. Жить. Любить. Чувствовать. Думать. Искать и находить. Стремиться. Побеждать. Меняться. Видеть и слышать мир вокруг. И уже потом — воплощать жизнь в словах. Ее ли жизнь, мою ли, чью-либо еще — не важно. А теперь, если присмотреться внимательно, в каждой моей строчке сквозит едва уловимая тень с запахом сирени и озона. Это тень ее руки. И тень эта ширится, растет, проявляясь во всем, закрывая собой все. Я сам чертовски мало значу, но ты бы видел ее глаза…
Коль в красоте отсутствует душа — хоть обсмотрись, но не заденет ни шиша.
Детство — это ожидание взрослой жизни, а ожидание как известно всегда длится долго.
В отличии от традиционных религий в футболе нет постоянного мессии. Месси есть, а мессии нет. Футбол очень демократичен. Поклоняться ему можно в любом дворе и на любом асфальте. Храмы (стадионы) вовсе не обязательны. В футболе случаются чудеса. Как в субботу в матче Германия — Швеция. Гол на последних секундах и последние становятся первыми! В футболе есть свои заповеди. Не бери мяч руками, не бей по ногам и не блуди в офсайде.) В футболе нет проповедников, а судью можно запросто послать «на мыло». И, наконец, мяч. Он круглый. Это важнейший элемент поклонения фанатов. Может лететь куда попало и по любой траектории.
Футбол в отличие от традиционных религий проповедует свободу. Он не обещает рай после проигрыша и сорок девствениц. Он обещает офигенное удовольствие и имеет офигенное послевкусие. Миллионы людей поклоняются футболу. Ни одна религия в мире не имеет столько поклонников. И, может быть, все дело в простоте? Кидаем мяч и бежим за ним сломя голову. Причем бегут все: и буддисты и атеисты и католики и православные и мусульмане и язычники.
Футбол объединяет всех. Да здравствует футбол! Ведь только благодаря ему сейчас весь мир узнает, что в России кроме Москвы и Санкт-Петербурга есть Нижний Новгород, Самара и Саранск. В которых тоже живут люди. А россияне с удивлением видят, что европейцы вовсе не такие чумазые и противные, как им об этом втолковывали ранее.
И все вместе кричат на стадионах «Гол» и обнимаются как старые добрые товарищи.
Вот какая еще религия способна на такое?
— Что, снова отчим тебя бил?
— Бил, — и пятнадцатилетняя Аленка задрала платьишко, оголив спину, на которой остались следы синяков.
Соседка тетя Маша тяжело вздохнула и заплакала. Смотреть, как издевается над девчонкой здоровенный бугай Борис, не было сил. Сколько раз она ходила к соседке Наталье и уговаривала приструнить Бориса, иначе забьет девчонку.
— Ну, какой раз и справедливо наказывает, — опуская глаза, защищала мужа Наталья, — а если где и перегнет палку, так ничего страшного.
— Как же ничего страшного, девчонка в синяках ходит, — возмущалась Мария, — я вот возьму и сама на него в милицию заявлю.
— Ой, что ты! — пугливо восклицала Наталья. — Пожалей ты меня, еще же двое младших у нас, поднимать их надо. А вдруг посадят Бориса, что я с ними делать буду? Муж ведь деньги зарабатывает, нас всех кормит. И Аленку неблагодарную кормит.
— Мать ты или не мать? — не могла понять Мария, дочку на мужика променяла. Да куда он делся бы?! Разводись с ним, пусть алименты платит, дети хоть здоровыми вырастут.
— Нет, нет, нет, даже не предлагай, я на Бориса жаловаться не буду. И ты к нам не лезь, сами разберемся. Ты вон живешь одна, а ко мне не лезь, мне муж нужен.
Но вечером Наталья все-таки заикнулась перед Борисом о разговоре с соседкой.
— Угрожает она тебе Боренька, как бы не оклеветала тебя в милиции. Так что ты уж Аленку не трогай, еще год-два и она отрезанный ломоть.
Борис замахнул рюмочку первача и даже не поморщился, поддел вилкой капусту, закусил, пододвинул тарелку с борщом и молча начал есть.
Аленку — дочку Натальи от первого брака — он терпеть не мог. За десять лет совместной жизни своих двух народили, а эта — старшая — не нужна ему вовсе. За шалости с детства ее лупил, а когда подросла и стала на него волчонком смотреть, то и вовсе возненавидел.
— Ежели Машка такая добрая и выкормыша моего жалко (так он называл Аленку), то пусть заберет ее к себе. У нее одна дочка есть, вот и другая будет. А мне советы, как в собственной семье жить, не нужны.
Борис продолжал аппетитно есть борщ, поглядывая на графинчик с первачом.
— И то правда, — поддержала мужа Наталья, — нечего нам указывать. У нас дети, обуты, одеты, накормлены, а как нам воспитывать, это наше дело.
— Так что отдай ее соседям, — продолжал гнуть свою линию Борис, — Машка через дорогу живет, народ и не заметит. Зато меня раздражать не будет.
В этот же вечер Аленка сама прибежала к Марии.
— Бил? — спросила Мария.
— Нет, не бил, — заплакав, сказала девочка, — разговор подслушала. Отчим хочет, чтобы я из дома ушла. Говорит матери: предложи тете Маше, чтобы забрала меня.
Мария так и села, потеряв дар речи. А потом опомнилась, Аленку накормила, уложила спать. А на другой день предложила школьные принадлежности с собой прихватить, да вещички свои небогатые.
— Тебе, как и моей Светланке, месяц до окончания восьмого класса осталось. Там экзамены, а потом в город учиться поедете. Ты же в техникум хотела поступать на бухгалтера?
— Да, — задумчиво сказала девочка.
— И моя Светланка тоже, вот и поселитесь вместе в общежитии. А сейчас у меня пока поживи. Раз твой отчим-изверг решил от тебя избавиться, значит добьется своего. Так уж лучше в моем доме жить, — это его единственно верное предложение насчет тебя, каким бы абсурдным оно не казалось.
Аленка с молчаливого согласия Натальи, осталась у Марии. А через пару месяцев вместе со Светланой поступила в техникум и получила место в общежитии.
__________________________
Через пять лет, когда Алена была уже молодым специалистом и устроилась в строительное управление, встала на очередь на квартиру, неожиданно умер Борис. С виду здоровый, никогда не болел, а тут вдруг внезапно и быстро скончался.
Наталья осталась с двумя детьми-подростками. Тут она и вспомнила про дочку Аленку, которая в городе живет, квартиру скоро получит, вроде как замуж собирается. Пошла Наталья к соседке Марии просить адрес Аленки, но та отказала ей.
— Было время, когда ты мужика выбрала, а девчонку на растерзание отдала, — ответила Мария, — так что не дам тебе адреса.
Так и ушла Наталья ни с чем. А Мария пошла на почту, заказала переговоры с Аленой и рассказала ей о просьбе матери.
— Первый раз тебя, девочка, прошу, не будь доброй, не иди на поводу у матери. Она ведь сейчас младших детей на тебя повесит. Руки, ноги есть, пусть работает, пусть на две работы идет, но только помощи твоей она не заслужила.
Алена к матери не приехала. Но стала иногда присылать денег и отправлять посылки с вещами и игрушками младшим брату и сестре. Марии, своей спасительнице, так сказала: — К матери ничего не чувствую, а вот брата с сестрой жалко, дети ни в чем не виноваты.
И Мария согласилась с ней: не должен человек терять в себе отзывчивость, иначе можно стать таким жестоким, как отчим Алены.