В докладе было много воды, на всякий пожарный случай.
Чем уже лоб, тем шире кулаки.
Каждый пьет из своей чаши терпения, что нальют.
Я камень в ваш бросаю огород,
В красивых галстуках тупые остолопы!
За что вы так не любите народ,
Кормящий ваши праведные жопы?
Я кто? Я рядовая медсестра.
Живу, кормлю детей на 10.300.
И нет уже надежды на Христа.
Все чаще вспоминаю коммунистов…
Учитель, врач — там гордость и почет…
Передовик завода — честь и слава.
И на курорт целебный каждый год
Страна своих рабочих посылала.
А я сижу и плачу. Как мне жить?
Я не лентяй, я — гражданин России!
Учу детей я Родину любить,
Но вот за что — им объяснить не в силах…
До пенсии отец мой не дожил…
Кормил семью, не выдержал нагрузки…
И в пенсионный фонд всегда платил!
Где его деньги? Детям? Хрен те, русский!
А мама, два инфаркта пережив,
Детей учила нашей, русской речи,
В итоге кукиш с маслом получив…
За что нас государство так калечит?
Святой и голозадый наш народ
Сдает копейки детям на спасенье,
А батюшка на джипе мимо жмет,
Желая всем вселенского терпенья.
Дочурка хочет петь и танцевать,
Учиться в школе на одни пятерки…
Но что ей мама-медик может дать?
Раз в месяц мясо… Как же это горько!
Могучая, великая страна,
Ты — непоколебимая держава…
Так что же ты не ценишь ни хрена
Простых людей, твою создавших славу?
АФОНИНА
человек так устроен, ему удобнее переводить стрелки на другого… забывая, что часы тикают для всех…
Правда и ложь совместимы, как любовь, дружба и зло, так как одно без другого не бывает
Обида не имеет право быть у сильного человека. Сильный тот, кто больше действует, одним словом живет и не имеет права растрачивать время на эмоции
Чувства, сопровождающие нашу жизнь многообразны, как цвет океана
Думать надо о том — что говорим и изрекаете сами.
А не том — что говорят о нас другие, что подумают,
как отреагируют, что будет…
Стремись всецело обладать своей жизнью.
Смотри прежде за собой — как на ней отражаются твои
слова и действия — чем суждения и разговоры других.
Глубокая фраза — ущелье мысли в потоке размышлений.
«У каждого еврея есть своя доля в будущем мире» (Гемора Санхедрин, глава 11).
Давида Абрамовича Аджиашвили взяли с поличным на вагоне, груженом ворованными стройматериалами: бешеным дефицитом по тем, давним временам.
Как раз накануне этого печального события Аджиашвили решил «завязать», ограничиться накопленным и больше никогда не переступать закон.
— В последний раз, — решил он, но именно этот раз и стал роковым.
Давид Абрамович Аджиашвили не был профессиональным вором, а работал снабженцем при строительном тресте в своем родном городе Кутаиси. Русский язык он знал плохо, но был настолько талантлив, что именно его начальство посылало в дальние вояжи за самыми необходимыми материалами.
В командировку брал Аджиашвили два чемодана: в большом лежали апельсины, в том, что поменьше, армянский коньяк лучшей пробы.
«Для любой бумаги нужны „ноги“. Бумага сама не ходит». Эту поговорку Борис Абрамовичт произносил на русском языке и почти без акцента.
Упомянутыми «ногами» были апельсины и коньяк. Обычный ассортимент «ног» снабженец разбавлял астраханской икрой и башкирским медом, а иногда он прихватывал с собой остро пахнущие копчености с местного мясо — комбината.
Аджиашвили был сиротой и евреем, а потому давно понял, что за все хорошее в этой жизни нужно платить, а плохое придет к тебе и так — бесплатно.
В психологии русского человека Давид Абрамович разобрался неплохо. «Ноги — ногами», но он умел «приправить» свои дары искренним добрым словом. Человек талантливый и артистичный от природы он умел завоевывать симпатии людей.
Давида Аджиашвили арестовали на станции небольшого, провинциального городка Н. Городку этому повезло необыкновенно. Именно в Н построили мощный завод строительных материалов — и городок расцвел на глазах.
Прежде мужики в этом городе пили дешевый, деревенский самогон, но к середине семидесятых годов перестали брать даже «Московскую» и готовы были переплачивать за «Старку» или «Столичную водку».
Продукция завода была строго нормирована, но при всей строгости учета на фабриках и заводах в эпоху развитого социализма всегда появлялись «излишки».
Вот этими излишками, порой, и занимался Давид Абрамович. Естественно, с благословения и при участии местных командиров производства.
Начальство в Кутаиси считало его незаменимым работником и щедро оплачивало труд Аджиашвили. Был у него на родине хороший дом, хорошая жена и две красавицы дочери: Лали и Цицино. Дочери, чистой души девушки, учились в медицинском институте, и ничего не знали о «левых» делах отца, благодаря которым у них было все, что только могла пожелать еврейская невеста в славном городе Кутаиси.
Двое в штатском появились как приведения из пара, выпущенного маневровым паровозом, предъявили снабженцу документы и вежливо попросили следовать за ними.
Давид Абрамович сразу вспомнил дочерей и чуть не бросился под этот самый, промчавшийся мимо паровозик. Но жажда жизни победила и на этот раз. Аджиашвили на одеревеневших ногах добрался до разбитой «победы» и был доставлен в местное отделение по борьбе с расхитителями социалистической собственности.
Он давно обдумал, как вести себя в случае ареста. Давид Абрамович знал, что его могут выкупить из узилища, но только при одном условии: он должен молчать, притворяться идиотом, и делать вид, что ни слова не понимает на великом языке Пушкина и Толстого Льва.
Он знал, что шансы увидеть в этом маленьком городке следователя, знающего язык Руставели, ровнялись нулю.
Давид Абрамович знал также и то, что за «длинный язык» его могут достать, где угодно: и на зоне, за высоким забором и в родном доме, в Кутаиси, за крепкими стенами и запорами.
Он мог безропотно, никого не выдавая, принять на себя срок, и тогда, он это знал точно, его семья по-прежнему не будет знать бедности и лишений.
В общем, только изысканные пытки могли заставить Аджиашвили начать со следователем доверительную беседу. Кстати, мысль эта о страшных пытках возникла в мозгу Давида Абрамовича, когда он увидел физиономию следователя.
Человек, больше похожий на внезапно ожившего динозавра, молча, не глядя на задержанного, приступил к досмотру личных вещей снабженца.
Первым он достал странного вида мешочек, раскрыл змейку, и удивленно прохрипел: «Это что за коробочки? Валюта там, брильянты?»
— Там, там… — забормотал Давид Аджиашвили, вмиг забыв о своей немоте и плохом знании русского языка.
— Сидякин, дай нож, — поднялся во весь рост следователь, — поглядим, что этот «кацо» там прячет. Нет, тащи лучше молоток!
Мицва тфилин был, пожалуй, единственным, что связывало Давида с еврейством. Тфилин подарил ему отец на бармицву и сказал: «Сын, надевай их каждое утро, если хочешь, чтобы у тебя была браха, чтобы благословен ты был в этой жизни».
И вот сейчас при мысли, что этот страшный человек начнет ломать подарок отца, Аджиашвили забыл обо всем на свете. Забыл о своей семье, о «подельниках», забыл о кровной необходимости молчать. Он был готов к любой пытке, но не этой.
Давид никогда не считал себя человеком традиции. Дома, в Кутаиси, он даже посмеивался над евреями, способными соблюдать кашрут или не работать в субботу. И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, он понял, что должен спасти эти кожаные коробочки любой ценой. Даже ценой собственной жизни
Давид вскочил, мешая русские и грузинские слова, закричал: «Товарищ начальник! Это только тфилин! Я еврей. Я надеваю это каждое утро, так мне велел делать отец. Там ничего нет. Клянусь жизнью дочерей!»
Следователь молча и тупо, как показалось Давиду, уставился на него, немигающими, будто без век, глазами. Тут появился Сидякин с финкой и молотком. Увидев эти жуткие инструменты, Аджиашвили заметался, и в совершенно невменяемом состоянии выдавил из себя: «Я все скажу! Все! Только не трогай тфилин!»
— Свободен — сказал милиционеру «динозавр». Тот вышел из камеры. Следователь молча присел к машинке и, тыча грузными пальцами в клавиши, стал печатать. Затем повернулся к задержанному всем туловищем. Давиду вдруг показалось, что он какими-то своими словами или действиями причинил следователю боль.
— Иди, — произнес тот еле слышно. — Даю два часа. Если через 120 минут тебя не будет в этой камере, меня ждут большие неприятности. И тебя тоже… Все понял? Это возьми, — он кивнул на тфилин.
Оказавшись на улице, совершенно обалдевший Давид Аджиашвили бросился под колеса случайной машины и через двадцать минут был там, где ему надлежало быть.
— Сколько дал менту? — спросили у Давида.
Аджиашвили не ответил. Он имел на это право. Взятка — дело интимное.
Были срочно посланы гонцы на завод, на станцию. «Левый» товар очень быстро превратился в «правый»
Ровно через два часа Давид переступил порог следственной камеры. «Динозавр» ждал его, но ничего не сказал и даже не поднял глаза на Давида.
Утром Аджиашвили выпустили на волю и даже извинились.
Прошел месяц. Давид Абрамович специально прилетел из Кутаиси, чтобы отблагодарить следователя. Он привез тому корзину подарков. Он был готов расплатиться деньгами или брильянтами.
Он узнал адрес следователя, и явился к нему на дом.
— Слушай, — сказал ему «динозавр». — Я ждал, что ты вернешься. Я не святой. Мне нужны деньги, но с тебя ничего не возьму. Отца моего звали Исаак, и помог не тебе, жулику и ворюге, а сыну Абрама Аджиашвили. А сейчас уйди, и чтобы я тебя больше в нашем городе не видел.
Через год после этих событий Давид с семьей уехал в Израиль. Здесь, в Израиле, он часто рассказывал эту историю своим друзьям, а при этом всегда добавлял: «Не понимаю, почему он не взял деньги. Все-таки русские евреи большие праведники, чем мы».
Сегодня внуки Давида учатся в йешиве. Дед их ведет тихую, честную, стариковскую жизнь. Как и прежде он по утрам надевает тфилин и произносит слова молитвы на иврите. Но каждый раз, каждое утро, он вспоминает своего спасителя, старшего следователя ОБХСС товарища Клигмана Михаила Исааковича и думает, что для этого еврея обязательно найдется достойное место в Будущем мире.
А.Красильщиков
2002
Из книги «Рассказы о русском Израиле»
Не важно, что вы думаете про меня, важнее, что я сделал, чтобы вы так думали !
Дикий Леший
О равенстве!
Где живем мы, во дворцах?
Кабы так, но мы в халупах
И не гоже маслопупам
Тявкать снизу на «Отца!»
Знать другого не дано,
Вся страна «Двенадцать стульев»
Депутатам — сладкий улей,
А для челяди г… но!
Вверх не влезть, чтоб громко крикнуть: —
«Подавитесь нашей болью!»
Ой, боюсь, язык мне вырвут
И прижгут горячей солью…
Запрячь человека в работу
Нетрудно, хочу вам сказать.
Вы дайте ему зарплату
и страх ее потерять.
Большие деньги должны попадать в руки лишь тем, кто из них делает Добро !