Пожелание для всех:
- Пусть всем будет хорошо, тогда не придется кому-то завидовать!
Как разбудить в себе ребенка?
Чтоб жить легко, легко, легко
И улетать душою звонкой
Туда, где радость, - высоко!
И каждый миг в себе лелеять,
И видеть землю, а не грязь,
И быть открытой, не жалея,
И быть счастливой, не боясь.
Я устала терпеть, я терплю и так много, в своей жизни я только терплю и терплю. Знаю, что у других тоже сложна дорога, но своя боль острее и тянет ко дну. Ты должна все терпеть, но с какой это стати, людям я не должна ничего, ничего, умудренные опытом взрослые тети и дяди вы несите свой крест не смотрите на мой.
Статус сильной мне дан, вовсе не для забавы, я его не просила, ни молила о нем, мне дала его жизнь и меня не спросила, хочется мне быть сильной, будешь сильной и все. Если силе моей вы завидуйте, люди заберите ее, а мне дайте покой умудренные опытом дяди и тети не хочу ничего, мне нужна тишина.
«…Весь день я хожу унылый, обессиленный, сгорбленный. Суета и шум болезненно бьют по моим опустившимся нервам, дневной свет режет мои слабые глаза.
Работа мне опротивела, и я уже давно не прикасаюсь к кисти, - с того самого времени, когда мне была за моих «Вакханок» присуждена золотая медаль. Начатые картины висят на стенах и на мольбертах, покрытые паутиной. О! Если бы мне удалось передать на полотне то, что уже давно овладело моими грезами и снами! Мне кажется, что если бы кто-нибудь сумел всю мощь, все напряжение таланта вылить в одном произведении, - он навеки обессмертил бы свое имя. Но возможно ли это для человека?..
Длинный, скучный день проходит, вечерние тени сгущаются, и мной овладевает странная, давно знакомая тревога… Я опускаю занавеси, зажигаю свечу и жду сна.
И каждый раз, когда я засыпаю, меня посещает одно и то же видение. В комнату мою входит женщина в белой длинной одежде, - в такой одежде, какую носили женщины Греции и Рима. Руки ее бессильно падают вдоль боков, голова поникла… Лицо ее страшно бледно, длинные черные ресницы опущены, вся она кажется сотканной из того тумана, который поднимается по ночам от гнилых болот, но губы необычайно ярки и чувственны. Странная женщина медленно подходит ко мне, ложится со мною рядом и обнимает меня… Я холодею в ее объятиях, но ее страшные губы жгут меня. Я чувствую, что с каждым поцелуем она пьет мою жизнь медленными глотками… Это дьявольское, мучительное блаженство продолжается до самого утра, до тех пор, пока в изнеможении я не забываюсь тяжелым сном без всяких образов и видений…
Приходит утро, и опять тянется скучный, серый день… Я с ужасом думаю о наступающей ночи и в то же время с нетерпением жажду ее. И все время мне кажется, что около меня незримо витает милый, странный, таинственный и туманный образ.
Приходит ночь и с нею - то же видение…
Чем это кончится? Я ослабел, грудь моя ноет, я чувствую, что оргические ночи понемногу истощают мою жизнь…
Может быть, я скоро умру или сойду с ума? Но раньше этого мне все-таки хотелось бы перенести на полотно то, что меня мучит…"
На этом кончается дневник художника. Его картина была выставлена на последней передвижной выставке. Она изображала женщину в белой греческой одежде. Фигура, руки, плечи, складки полотна, казалось, были написаны ученической кистью, полинялыми, затхлыми красками. Критики единогласно признали картину неудовлетворительным подражанием импрессионистам, но между тем и они и публика простаивали перед ней много минут в немом изумлении. Вся сила картины сосредоточилась в лице. Это странное, бледное лицо с опущенными ресницами, из-под которых вот-вот готовы были выглянуть пламенные, греховные глаза, это лицо с пунцовыми губами вампира неотразимой силой приковывало к себе внимание всех посещавших выставку.
Р. S. Картина куплена известным московским меценатом за шесть тысяч рублей. На эти деньги автор содержится друзьями в привилегированном заведении для душевнобольных.
1894
Когда понимаешь, что вся жизнь людей упирается в деньги, человек вспоминает душу…
Спится всем сладко. Блаженны те, кому просыпаться сладко.
Нас добрым словом будут вспоминать потомки, а не о тех, кто предал всех нас.
Наш спорт всегда был самым лучшим, а наши спортсмены всегда были настоящими людьми!
«Достаю из широких штанин,
Дубликатом бесценного груза,
Читайте, завидуйте, я - гражданин»…
Жемчужного Союза.
Чужую сказку можно разрушить и без рук.
Люди изощрённы в поиске убеждения самих себя.
Раньше буржуазия считалась главой нации, она отстаивала права и независимость нации, ставя их «превыше всего». Теперь не осталось и следа от «национального принципа». Теперь буржуазия продает права и независимость нации за доллары. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Нет сомнения, что это знамя придется поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперед, если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации. Его некому больше поднять.
Так обстоит дело в настоящее время.
Какое очарование души увидеть среди голых скал, среди вечных снегов у края холодного мертвого глетчера крошечный бархатистый цветок - эдельвейс. Он один живет в этом царстве ледяной смерти. Он говорит: «Не верь этому страшному, что окружает нас с тобой. Смотри - я живу».
Какое очарование души, когда на незнакомой улице чужого города к вам, бесприютной и усталой, подойдет неизвестная вам дама и скажет уютным киево-одесским (а может быть, и харьковским) говорком:
- Здравствуйте! Ну! Что вы скажете за мое платье?
Вот так бродила я по чужому мне Новороссийску, искала пристанища и не находила, и вдруг подошла ко мне неизвестная дама и сказала вечно женственно:
- Ну, что вы скажете за мое платье?
Видя явное мое недоумение, прибавила:
- Я вас видела в Киеве. Я Серафима Семеновна.
Тогда я успокоилась и посмотрела на платье. Оно было из какой-то удивительно скверной кисеи.
- Отличное платье, - сказала я. - Очень мило.
- А знаете, что это за материя? Или вы воображаете, что здесь вообще можно достать какую-нибудь материю? Здесь даже ситца ни за какие деньги не найдете. Так вот, эта материя - аптечная марля, которая продавалась для перевязок.
Я не очень удивилась. Мы в Петербурге уже шили белье из чертежной кальки. Как-то ее отмачивали, и получалось что-то вроде батиста.
- Конечно, она, может быть, не очень прочная, - продолжала дама, - немного задергивается, но недорогая и широкая. Теперь уже такой не найдете - всю расхватали. Осталась только йодоформенная, но та хотя и очень красивого цвета, однако плохо пахнет.
Я выразила сочувствие.
- А знаете, моя племянница, - продолжала дама, - купила в аптеке перевязочных бинтов - очень хорошенькие, с синей каемочкой - и отделала ими вот такое платье. Знаете, нашила такие полоски на подол, и, право, очень мило. И гигиенично - все дезинфицировано.
Милое, вечно женственное! Эдельвейс, живой цветок на ледяной скале глетчера. Ничем тебя не сломить! Помню, в Москве, когда гремели пулеметы и домовые комитеты попросили жильцов центральных улиц спуститься в подвал, вот такой же эдельвейс - Серафима Семеновна - в подполье, под плач и скрежет зубовный - грела щипцы для завивки над жестяночкой, где горела за неимением спирта какая-то смрадная жидкость против паразитов.
Такой же эдельвейс бежал под пулеметным огнем в Киеве купить кружево на блузку. И такой же сидел в одесской парикмахерской, когда толпа в панике осаждала пароходы.
Помню мудрые слова:
- Ну да, все бегут. Так ведь все равно, не побежите же вы непричесанная, без ондюлясьона?!
Мне кажется, что во время гибели Помпеи кое-какие помпейские эдельвейсы успели наскоро сделать себе педикюр…
Взгляд окулиста тих и прозрачен.
Пока тоской,
Не околдован.
Ну что, ещё месяц и прощай 2017-й. Впереди новый год, новые надежды и мечты, новые шаги и начинания. Снова загадаем желания, снова пообещаем себе «начать с нового года» и будем с верой в прекрасное будущее глушить шампанское со спаленным листиком желаний под речь президента и бой курантов. А в реальности-то что? Единицы начнут что-то новое, а большинство будет всё так же «начинать завтра», ведь ещё же праздник. И так до следующего года. И потом «Прощай 2018й».